Он ушел, а я осталась стоять, чувствуя, как по телу разливается тепло. Сработало.

Следующим был кузнец. Он зашел, смущаясь своих огромных размеров в моем маленьком помещении.

— Жена послала, — пробасил он, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Сказала, пахнет от вас на всю улицу. Велела принести ей… чего-нибудь.

— Пирог? — предложила я. — Яблочный. «Счастливые воспоминания».

— Звучит неплохо, — кивнул он. — Давайте.

Я завернула ему большой кусок еще теплого пирога, в который я вложила всю нежность и теплоту воспоминаний о бабушкиных пирогах, о летних днях, о чувстве дома.

— И себе возьмите, — я протянула ему второй кусок. — Угощаю.

Он пробормотал «спасибо» и ушел.

А потом снова наступила тишина. Долгая, звенящая. Дети допили свое молоко и тихонько играли у камина. Я начала вытирать и без того чистый прилавок, просто чтобы чем-то занять руки.

И тут дверь распахнулась так резко, что колокольчик испуганно зазвенел. В кофейню ворвался Клаус, ворчливый друг Эриха.

— Что ты с ним сделала? — прорычал он, ткнув в меня пальцем.

Я отступила на шаг.

— С кем?

— С Эрихом! Что ты ему дала выпить? Он прибежал в таверну, раскрасневшийся, как девчонка, и заявил, что идет домой мириться с женой! А потом… потом он запел! Прямо посреди улицы! Старую праздничную песню! Все решили, что он спятил!

Я не знала, смеяться мне или пугаться.

— Я… я просто дала ему кофе.

— Кофе? — он недоверчиво уставился на меня. — Чтобы от кофе старый ворчун запел на улице? Дай-ка мне попробовать это твое зелье!

Я налила и ему чашку латте. Он выпил ее залпом, обжигаясь. Покряхтел, вытер усы.

— Хм. И правда вкусно, — признал он нехотя. — Но я петь не собираюсь.

Он развернулся и вышел. Но я видела, как расправились его сгорбленные плечи.

После этого посетители пошли один за другим. Не толпа, нет. Просто ручеек любопытных. Зашла жена кузнеца, чтобы сказать, что пирог был невероятным. «Я как будто снова в детстве побывала», — сказала она со слезами на глазах. Заглянул молодой подмастерье пекаря, бледный и застенчивый. Я угостила его «Латте с корицей и отвагой». Он ушел, выпрямив спину. Пришла молодая швея, которая жаловалась, что у нее нет новых идей. Она съела «вишневое пирожное для вдохновения» и ушла, что-то бормоча себе под нос и делая наброски на клочке бумаги.

Они приходили хмурыми, усталыми, недоверчивыми. А уходили… другими. С искоркой в глазах. С легкой улыбкой на губах.

К вечеру я валилась с ног от усталости, но была абсолютно, безмерно счастлива. Мои пироги и печенье почти закончились. Кофе тоже был на исходе.

Когда за окном сгустились сумерки, колокольчик звякнул в последний раз. Я подняла усталые глаза и замерла.

На пороге стоял граф Аларик фон Штейн.

Он был без плаща, в своем обычном темном сюртуке. Он молча вошел, закрыл за собой дверь и оглядел пустой, но все еще пахнущий корицей и теплом зал. Дети уже давно разбежались по домам.

— Я думал, вы уже закрыты, — сказал он. Его голос в тишине кофейни звучал непривычно мягко.

— Почти, — ответила я, чувствуя, как краснеют щеки. — Для вас всегда открыто.

Он медленно подошел к прилавку. Его взгляд скользнул по пустым тарелкам, по меню на доске.

— Слышал, в городе сегодня переполох, — заметил он. — Говорят, Эрих-плотник пел на площади.

— Было дело, — хихикнула я.

— А кузнец Бьорн впервые за много лет подарил жене цветы. Какие-то полевые ромашки, которые нашел у дороги.

— Правда? — ахнула я. — Я не знала.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Так что вы им продаете, Анна? Кофе и пироги? Или что-то еще?

— Я продаю то, что обещала, — ответила я, выдержав его взгляд. — Маленькие лучики надежды.

Он молчал. А потом сделал то, чего я никак не ожидала. Он обошел прилавок, взял одну из табуреток, придвинул ее к камину и сел, протягивая руки к огню.

— Сделайте мне что-нибудь, — попросил он тихо. — На ваш вкус. Я сегодня очень устал.

Я заварила ему чай. «Безмятежный вечер». И пока он пил его, глядя попеременно то на огонь, то на меня, я тихо убирала посуду за прилавком, думая о своём.

Моя «Уютная Тыква» начала свою жизнь. Слухи о ней, как круги по воде, уже расходились по этому серому городу. И это было только начало!

Вот только граф… почему он на меня так смотрит?..

Глава 19

Визиты Аларика в «Уютную Тыкву» стали привычным делом. Он никогда не предупреждал о своем приходе. Просто под конец дня, когда последние посетители расходились и я начинала готовиться к закрытию, колокольчик над дверью тихонько звенел, и на пороге появлялся он.

Он не садился за столики, как другие гости. Его местом стала табуретка у камина, немного в тени, откуда он мог видеть весь зал, оставаясь почти незамеченным. Он никогда ничего не заказывал. Просто говорил: «Сделайте мне что-нибудь, Анна», — и я каждый раз пыталась угадать его настроение.

Если он выглядел измотанным после долгого дня в библиотеке, я заваривала ему «Чай безмятежного вечера». Если он был задумчив и хмур, я делала ему «Какао с теплыми объятиями». Иногда, когда мне казалось, что его одолевает апатия, я рисковала и готовила ему маленькую чашечку крепкого эспрессо, который я про себя называла «Встряска для графа».

Он пил молча, глядя на огонь. А я делала вид, что занята уборкой, но на самом деле наблюдала за ним. Наблюдала, как напряжение покидает его плечи, как разглаживается складка между бровями. Эти тихие вечера стали нашим секретом. Безмолвным, но полным понимания. Он был моим тайным союзником, моим загадочным инвестором и моим самым сложным и благодарным клиентом.

Кофейня жила своей жизнью. Слухи сделали свое дело. Теперь у меня были постоянные посетители. Застенчивый подмастерье пекаря заходил каждое утро за своим «Латте со смелостью» и, кажется, уже начал робко поглядывать на дочку булочника. Швея прибегала за «пирожным для вдохновения» и потом до ночи шила самые замысловатые платья. Даже хмурый пекарь, чей хлеб всегда был кисловатым и плотным, однажды зашел и, буркнув что-то про «глупости все это», купил «кекс для хорошего настроения». На следующий день хлеб в его лавке был на