— А вы дадите нам еще печенья? — спросил Лео.

— Целую гору! — пообещала я.

И работа закипела. Они оказались на удивление проворными помощниками. Лео и Мия таскали ведра с водой из городского колодца, а я, вооружившись щеткой и мылом, принялась отмывать прилавок и полки. Вскоре к нам присоединились еще двое мальчишек, привлеченных необычной активностью. Потом прибежала еще одна девочка.

Через пару часов в заброшенной лавке стоял невообразимый гвалт. Дети носились с ведрами, брызгались водой, гонялись со щетками за пыльными клубками, которые они называли «пыльными кроликами». И они смеялись.

Громко, заливисто, от всего сердца.

Этот звук был настолько чужеродным на этой серой, тихой улице, что прохожие стали останавливаться и с удивлением заглядывать в окна. Они видели странную чужачку, всю в саже, и компанию чумазых, но счастливых детей, которые с энтузиазмом драили старую лавку.

Именно этот смех и привлек ее.

Я как раз пыталась оттереть особенно грязное пятно с витринного окна, когда почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Я обернулась.

На пороге стояла пожилая женщина. Она была невысокой, худенькой, с лицом, покрытым такой густой сеткой морщин, что казалось, будто оно вырезано из коры старого дерева. Ее седые волосы были заплетены в толстую косу, а глаза… глаза были невероятно живыми и острыми, цвета мха в утреннем лесу. В руках она держала плетеную корзину, полную каких-то трав и кореньев.

Дети при виде нее притихли и сбились в кучку.

— Ну и шум вы тут подняли, — произнесла она. Ее голос был низким и скрипучим. — Разбудили всю улицу!

— Простите, — сказала я, выпрямляясь. — Мы постараемся не мешать.

Она хмыкнула и шагнула внутрь, оглядывая нашу бурную деятельность. Ее взгляд задержался на детях, потом на мне. Она прищурилась.

— Я Элиза, — представилась она. — Живу здесь всю свою жизнь. И ни разу не слышала, чтобы в этом доме смеялись. Он молчал с тех пор, как умерла старая Тея.

— Я Анна, — ответила я. — Я… пытаюсь привести его в порядок.

— Вижу, — она подошла ближе. Ее острый взгляд, казалось, видел меня насквозь. Она посмотрела на сверток с остатками печенья. — Чем это ты их кормишь, дитя, что они носятся как угорелые?

— Простое печенье, — я почувствовала, как забилось сердце. Эта женщина была не так проста.

Элиза усмехнулась, обнажив на удивление крепкие зубы.

— Простое печенье не заставляет детей смеяться в Янтарном Холме. Не в наши дни. В тебе есть искра, девочка. Я давно не видела такой искры в этих краях. Яркая. Теплая.

Она протянула свою морщинистую руку и взяла крошку печенья, оставшуюся на тряпице. Растерла ее между пальцами, поднесла к носу, принюхалась.

— Да, — кивнула она своим мыслям. — В этом есть нечто большее, чем мука и сахар. В этом есть… намерение. Сильное!

Я замерла. Она знала. Она понимала…

— Кто вы? — прошептала я.

— Я? — она снова усмехнулась. — Просто старая травница. Я знаю толк в том, что растет из земли, и в том, что рождается в сердце. А у тебя, дитя, сердце горячее.

Она посмотрела на меня долгим, глубоким взглядом.

— Будь осторожна. Такие искры могут как согреть, так и обжечь. Особенно в таком сыром месте, как наше.

Не говоря больше ни слова, она развернулась и вышла, оставив после себя легкий аромат сухих трав и загадку.

Я смотрела ей вслед, а дети снова принялись за работу. Но теперь я знала — я больше не одна. У меня появились первые союзники. Пятеро чумазых, смелых детей. И загадочная старая травница, которая видела во мне нечто большее, чем просто заблудившуюся девушку.

Надежда, хрупкая и робкая, расправляла крылья.

Глава 16

Возвращение в замок в тот вечер было похоже на возвращение с поля боя. Я была вся в пыли, саже и мыльной пене, одежда промокла, а каждый мускул в теле ныл от непривычной нагрузки. Но я улыбалась. Улыбалась так широко, что, казалось, щеки вот-вот треснут.

Я проскользнула на кухню, чтобы не попасться на глаза Марте в таком виде. На столе меня ждал сюрприз. Скромный ужин: миска густого овощного супа, ломоть хлеба и кружка молока. И записка, нацарапанная на клочке пергамента угловатым почерком экономки: «Граф велел вас накормить». Никакой теплоты, но сам факт… Граф позаботился обо мне. Эта мысль грела не хуже горячего супа.

Пока я ела, в моей голове роились мысли. Визит травницы Элизы не выходил из головы. «В тебе есть искра». «Намерение». Она видела мой дар. Она не назвала меня сумасшедшей. И это было невероятным облегчением. Значит, я не схожу с ума. Моя способность была реальной.

Но что это за способность? С булочками я думала о тепле и солнце. С печеньем — о смелости. С кофе — о бодрости. Это были просто эмоции, сильные, концентрированные желания. А что, если попробовать что-то более… конкретное?

Эта мысль не давала мне покоя. Вечером, когда замок погрузился в тишину, я снова пробралась на кухню. Она уже стала моей территорией, моим тайным убежищем. Я разожгла огонь в очаге и оглядела свои скудные владения. Мука, сахар, несколько яиц, которые мне удалось выпросить у Марты под предлогом «омлета для графа», и банка с вялеными вишнями, которую я отыскала в самой дальней кладовой.

Пирожные. Я решила испечь маленькие вишневые пирожные.

Но с какой целью? Я думала о графе. О том, как он сидит целыми днями в своей библиотеке, окруженный пыльными томами. Он не просто читает. Мне казалось, он что-то ищет. Какое-то решение, ответ на мучивший его вопрос. Ему не хватало… чего? Не бодрости, кофе с этим справлялся. Ему не хватало озарения. Вспышки. Вдохновения.

Именно это слово стало моим заклинанием. Вдохновение!

Взбивая яйца с сахаром, я думала о том, как рождаются идеи. О внезапной мысли, которая освещает все вокруг. О моменте, когда разрозненные кусочки головоломки вдруг складываются в единую картину. Я представляла себе художника перед чистым холстом, поэта, нашедшего нужную рифму, ученого, совершившего открытие. Я вкладывала это чувство эйфории, эту радость творчества в каждый свой жест, в каждый поворот ложки.

Когда я добавила муку и вишню, тесто получилось нежно-розовым, с яркими рубиновыми вкраплениями. Я разложила его по маленьким формочкам, которые нашла в одном из шкафов, и отправила в печь.

Аромат, который вскоре наполнил кухню, был другим.