манерами, постоянно изображали подобных личностей – и, как оказалось, задели нужную струну в душе зрителей (рис. 49). Макарони были с возмутительно высокими напудренными башнями-париками и в ярких шелковых костюмах; они выглядели так, словно ежедневно часами прихорашивались перед зеркалами в своих будуарах. Когда денди Янки Дудл, шагая по британским колониям, втыкает в шляпу перо (и теперь называет себя «макарони»), он тоже пытается подражать их «чувству моды»[27].

Рис. 49. Дж. Элвуд. «Печатная мастерская» (1790). У витрины с карикатурами на узнаваемые типажи, включая макарони, – целая толпа любопытствующих

Карикатуристы высмеивали не только стремление макарони соответствовать французской моде, но и наигранную манерность их поз и эмоций. На раскрашенном эстампе 1772 года «Ну и как я вам?» (рис. 50) такой персонаж вытягивает носки в четвертой балетной позиции, что предполагает выучку у настоящего французского балетмейстера (25). У него имеются все аксессуары аристократа, включая шляпу под мышкой и шпагу у бедра. Художник, однако, стремится особо высмеять широко порицаемую сексуальную распущенность придворных – он обыгрывает форму частей тела и одежды, чтобы намекнуть на пресловутую сладострастность: складки свободных бриджей напоминают складки вульвы, а шпага, свисающая поперек «тыльной части», – этот явный фаллический символ – густо украшена лентами и бантами. Такая «путаница» с частями тела указывает, что перед нами, возможно, «гермафродит» (этим словом в ту эпоху величали тех, кто не чурался связей с лицами своего же пола). Для особой выразительности персонаж еще и намеренно помещает руку в прорезь кармана бриджей. Тот факт, что карман не имеет однозначных аналогов среди различных частей тела, не играет особой роли – сама поза с рукой в кармане как минимум помогает подчеркнуть необузданные побуждения и сексуальные излишества данного персонажа (26).

Рис. 50. «Ну и как я вам?» (1772)

Конечно, поза «руки в брюки» не считалась присущей исключительно макарони или тем, кого в наши дни, возможно, назвали ругательно. Сатирики с их более широким взглядом на мужские слабости использовали ее, чтобы высмеивать кичливое позерство, манерность с заведомо сексуальным подтекстом. Критики-женщины, которые к тому времени уже вносили свою лепту в культуру печатного слова, тоже пытались проколоть раздутые пузыри мужского тщеславия язвительными шипами. В 1810 году в американском женском журнале Lady’s Miscellany[28] автор одной из статей неприязненно заметила, что мужчины, пытаясь добраться до содержимого своих карманов, буквально начинают прилюдно раздеваться:

Слишком уж часто модник при встрече с дамой на прогулке, едва обратившись к ней, отстегивает (если это не было сделано ранее) с одной стороны лацбант своих коротких штанов [бриджей], сует руку в карман и, стоя на одной ноге и болтая туда-сюда другой, приступает собственно к беседе (27).

Рис. 51. Бриджи с лацбантом «на всю ширину». Лацбант, или передний клапан, застегивался на пуговицы

В XVIII и начале XIX веков бриджи привычной сегодня ширинки не имели – у них был клапан-лацбант, который пристегивался спереди на пуговицы, пришитые в области пояса. И для доступа к карманам, вшитым в переднюю часть брюк поперек линии бедра (а не в боковой шов, как у современных изделий) мужчинам нужно было расстегнуть одну или две пуговицы – это выглядело точно так же, как если бы они собирались вообще снять с себя штаны (рис. 51). В 1803 году в письме в Philadelphia Repository некий автор, выступавший под псевдонимом «Энн Лайвли», обвинил «филадельфийских щеголей» в том, что они явно намеревались учинить переполох и стремились привлечь к себе внимание, «демонстрируя свои изящные персоны». Войдя в комнату, – говорилось в письме, – они сразу же «вцеплялись в свои бриджи» и, «болтая и зубоскаля, только и делали, что расстегивали и застегивали, застегивали и снова расстегивали пуговицы на них» (28).

Мужчины, бесстыдно возившиеся со своими бриджами, как бы намекали на желаемый исход затеянного флирта, вгоняя тем самым «благопристойных дам… в румянец» (29). Как и распутник с гравюры Хогарта, молодой человек на эстампе 1778 года «Красоты Бэгнигг-Уэллс» торгуется с проститутками на аллее популярного лондонского парка – излюбленного места для знакомств подобного рода. О своих намерениях гуляка как раз и сигнализирует уже известным нам жестом (рис. 52). Молодой человек изъявляет свое намерение вполне однозначно, тогда как проститутка скрестила руки на груди, как бы раздумывая. Один и тот же жест мог кардинально поменять смысл самых изысканных придворных ритуалов. На первый взгляд парочка на французском модном эстампе 1808 года прогуливается чинно и скромно, однако зритель легко догадается о содержании той «таинственной беседы», которая вынесена в подпись под картинкой (рис. 53). Не ускользает от его глаза ни платье дамы, сбившееся на сторону от соприкосновения бедрами, ни рука кавалера, которую он держит глубоко в кармане.

«Раскачивание из стороны в сторону» с руками, погруженными глубоко в карманы, при разговоре с дамой также явным образом говорило о намерении игнорировать правила вежливости. Еще недавно карикатуристы высмеивали открытые намеки макарони на готовность к сексуальным похождениям как неотъемлемую часть их образа, но в конце XVIII века, в эту революционную эпоху, подобная нескромность стала считаться чуть ли не признаком оппозиционных взглядов.

Молодой человек, который входит в кофейню и с вызывающим видом «ощупывает свои бриджи, словно монарх» (30), как описал это один негодующий наблюдатель, отлично уловил этот принцип. Демонстративный отказ от социальных обязательств и сдержанного поведения, включая правила приличия, стал одним из способов заявить о своем статусе, особенно в публичных местах, где мужчины состязались в борьбе за власть и влияние. Как мы вновь убедились, с приходом эры #MeToo мужчины в своем самоутверждении охотно используют даже такие грубые проявления дурных манер (31).

Рис. 52. «Красоты Бэгнигге-Уэллс» (1778)

Осознание того, что социальный статус мужчины в некоторой мере зависит от положения его тела, от разнообразия поз, которые он сумел освоить, ознаменовало серьезный сдвиг в нормах поведения. С давних пор чины и звания можно было распознать с одного взгляда, и выражение почтения тому, кто выше по статусу, было обязательным. Снимать ли шляпу, уступать ли дорогу встречному, в каком порядке рассаживаться за обеденным столом – все это зависело от того, знали ли вы свой относительный статус и могли ли правильно определить человека «более высокого ранга» в любой компании. Однако с началом крушения жесткой социальной иерархии на социальной сцене воцарилась неразбериха. Многие в растерянности обращались за помощью к исключительно авторитетному руководству по этикету, написанному графом Честерфилдом[29]. В нем было разъяснено, какие неписаные правила действовали на аренах светских гостиных, где царила безжалостная