требованиям. Карманы были ярким доказательством такого «соглашения» – казалось, что «мужские карманы почти не меняли свой размер, форму и расположение, а менялась лишь одежда вокруг них» (79).

Ощущение незыблемости общепринятой конфигурации мужских карманов еще более укрепилось в первые десятилетия XIX века, когда в индустрии пошива мужской одежды началась модернизация производственных процессов. Костюм стал еще более стандартизированным изделием после того, как швейные фабрики и цеха по производству готовой одежды (поначалу выпускавшие лишь низкопробное тряпье) резко подняли ставки и освоили пошив костюмов вполне приемлемого качества по общедоступным ценам (80). Если в 1824 году некий Дэвид Клэпп, подмастерье печатника, жаловался, что две трети его дохода ушло на обновление гардероба (костюм, несколько рубашек, пальто, шляпа, панталоны и жилет), то к 1850 году он мог просто зайти в любой из больших магазинов готовой одежды, к примеру, магазин братьев Брукс, и купить там по дешевке новые, с иголочки костюмы без особого ущерба как для кошелька, так и для внешнего вида (81).

Портные, которые шили более дорогую одежду по индивидуальным меркам, тоже взяли на вооружение кое-какие новшества, использовавшиеся в производстве готовой одежды. Например, они стали применять новые инструменты, такие как сантиметровая измерительная лента, изобретенная в 1820-е годы. Изменился сам подход к меркам моделей, что позволяло избежать необходимости долгой и кропотливой – и весьма затратной – индивидуальной подгонки. В целом бум промышленного производства одежды означал конец эпохи кустарно cшитых вещей. К середине XIX столетия редко где можно было увидеть жакет с карманами на разной высоте или «сюртук без единого кармана или клапана». Разнообразие уступило место системности и предсказуемости – это было справедливо и для карманов.

В процессе этой рационализации мужчины, казалось, присвоили себе, как выразился Уильям Ливингстон Олден в сатирическом памфлете 1877 года, «монополию на карманы». Однако вместо простой констатации успеха готовой одежды Олден продолжает настаивать на том, что монополия на карманы принадлежит мужчинам по праву, данному самой природой (82). Комментируя все еще популярную в те годы мысль Карлейля о том, что одежда нужна людям как компенсация отсутствия собственной «природной» сумки (как у представителей семейства сумчатых) (83), Олден отмечает, что люди стали расценивать карманы как нечто данное им самой природой. В своем памфлете он показывает, что карманы служат даже более важным отличием мужчин от женщин, нежели форма гениталий или наличие растительности на лице. Далее с непредвзятостью естествоиспытателя Олден наблюдает за тем, как со временем меняется количество и назначение карманов, что в точности соответствует физическому созреванию ребенка. Первые карманы в детских штанишках у типичного самца homo sapiens появляются в возрасте четырех-пяти лет. Затем у мальчика появляются пальто, жилет и кармашек для часов, а пистолетные (задние брючные) карманы «формируются» с некоторым запозданием – к тому возрасту, когда прорезаются зубы мудрости. И теперь, когда сама природа подготовила его к тому, чтобы носить оружие, деньги и прочие предметы, являющиеся «неотъемлемой частью цивилизации», он должен приступить к их активному использованию.

Затем Олден переходит к рассмотрению роли и места женщин в рамках того же сценария. «Подражая» мужчинам, дамы «имеют наглость заявлять, что потайные и никому не видимые сумки, которые они носят на теле, являются, по сути, теми же карманами». Но Олден тут же с игривой легкостью отказывает женщинам в праве на такую претензию. «Сравнительная анатомия», указывает он, классифицирует подвесные карманы как «откровенно искусственные и чужеродные по отношению к организму». Возможно – подмигивает Олден читателю, – женщины по самой своей природе «не предназначены быть военными и политическими лидерами человечества» (84).

Хоть и в форме шутливого преувеличения, но Олден апеллирует к истинному положению дел: мальчики действительно считали обретение карманов знаком вступления во взрослую жизнь, своей особой привилегией, которой девочки даже не мечтали обладать. Как видно из иллюстрации в журнале Peterson’s Magazine 1860 года, в процессе созревания молодой представитель мужского пола обязательно проверял, каково это – носить символ власти и могущества, до которых он со временем дорастет (рис. 45). Мальчишка широко расставляет ноги и, примеряя свои первые штаны, заодно «примеряет» и характерную вальяжную позу, которую он сможет себе позволить не в последнюю очередь благодаря наличию карманов. И хотя сейчас это представление сможет оценить разве что его собака, подразумевается, что с наступлением зрелости он будет важничать перед всеми окружающими. Через облачение во взрослую одежду он обретает первые познания о правах и желаниях истинных представителей сильного пола. Как писала в 1894 году в очередном номере Harper’s Bazaar анонимная обозревательница, ее сын – чьи карманы едва не лопались от всякой всячины – с ранних лет обрел чувство безопасности благодаря наличию всей необходимой экипировки. Карманы мальчика, писала она, «суть удостоверение его имперской власти. Ему же предстоит через всю жизнь пронести свой скипетр по праву, дарованному карманами» (85).

Рис. 45. «Первые штанишки» (иллюстрация из Peterson’s Magazine, 1860)

Мужчины возвещали миру о своем господстве посредством карманов, выполнявших как практическую, так и символическую функцию, и гордились тем организационным потенциалом, который им обеспечивали эти элементы одежды. В долгосрочной же перспективе, с переходом от кустарного к промышленному производству мужских костюмов, эти «внутренние контейнеры», вшитые в самых разных местах, подготовили мужчин и к исполнению общественных ролей, и к приватным развлечениям. «Нарадоваться не могу своей одежде. Она выше всяких похвал!» – писал на рубеже XIX и XX столетий венский архитектор Адольф Лоос, выступавший порой в амплуа обозревателя мира высокой моды, в эссе, посвященном костюму-тройке. К тому времени этот формат, казалось, «был при нас всегда». Беспечно игнорируя уроки Свифта с его карикатурным образом Гулливера, Лоос утверждал, что мужская «одежда в первозданном виде» – это «одежда для тех, кто полагается только на себя» (86).

Рис. 46. Жан-Дьё де Сен-Жан. «Знатный господин в повседневном облачении» (1683). Изображенный на этом модном французском эстампе вальяжный придворный, одетый в повседневный камзол без жилета, держит правую руку в кармане бриджей – это один из ранних примеров развязной позы «руки в брюки»

Глава 3

Карманы и манеры: «Что же ваши руки делают в карманах?!»

Как только портные додумались вшивать удобные карманы в бриджи костюма-тройки, мужские руки сразу же нащупали туда дорогу (рис. 46). Каким бы способом ладони ни оказывались в карманах – порой их просто опускают туда, а порой суют нарочито резким движением, – они, похоже, обладают какой-то особенной тягой к карманам. Наличие этого загадочного влечения признают практически все.

Вопрос о допустимости нахождения рук в карманах в приличном обществе, однако, был и остается куда более спорным. Кем считать мужчину, который прогуливается