Ну да, это естественно. Зачем бы ещё высшему ёкаю меня целовать!

Хм… а тогда… всё ли я делаю правильно?

Мысль встрепенулась в уме. И я упёрлась ладонью в мощную грудь Азарея, прерывая поцелуй. Он отстранился, рубиновые глаза смотрели на меня с лёгким раздражением.

Дыхание мужчины было тяжёлым, жаром касалось моего лица.

– Эм-м… – я сглотнула, голос звучал сиплым шёпотом, – а я правильно сейчас всё делаю?

Тёмная бровь Азарея поползла вверх.

— О чём ты? — хрипло выдохнул он.

— Ну… Принимаю лекарство? – уточнила я, чувствуя, как жар заливает щёки. – Как это надо делать… правильно?

Атан замер. Его глаза сузились, изучая моё лицо. Потом низкий хриплый смешок вырвался из его груди. Большой палец провёл по моей нижней губе, заставив её дрогнуть.

– Расслабь губы, – приказал он тихо, но так, что мурашки побежали по спине. – Совсем. Не сжимай.

Я послушно разжала губы, стараясь дышать ровно.

Он снова приблизился. Его поцелуй на этот раз был медленным, исследующим. Не нежным, а скорее… контролирующим. Его губы мягко скользили по моим, заставляя их чуть приоткрыться шире. Потом он оторвался, всего на мгновение. Его дыхание смешалось с моим.

– Теперь… – его голос был хриплым шёпотом у моего рта, – коснись языком… моего языка.

Сердце колотилось где-то в горле. Я робко потянулась к атану, почти невесомо, кончиком языка коснулась его. Горячего. Он издал низкое рычание, и его язык ответил – влажный, сильный, уверенно скользнувший между моих губ. Азарей снова поцеловал меня, уже глубже, и на этот раз я не сопротивлялась, стараясь "принимать лекарство правильно": расслабила губы, позволила его языку исследовать, сама неуверенно отвечая на его движения.

И вскоре это стало… оглушительно.

Жар разливался по всему телу, голова кружилась, мысли путались. И да — я отчётливо ощущала странный прилив сил, бодрости, будто и правда целебный эликсир вливался в меня с каждым прикосновением атана.

– Да… – он отрывался лишь на миг, его голос звучал глухо, одобрительно. – У тебя хорошо получается… принимать лекарство, человечка.

Его руки, до этого просто державшие меня, обхватили талию крепче, притягивая так, что я оказалась почти у него на коленях. Тело Азарея было твёрдым и невероятно горячим даже через слои ткани.

Поцелуй стал глубже, требовательнее. Его пальцы захватили мои волосы, слегка запрокидывая мне голову.

Я тонула в этом вихре ощущений – его вкус (дым, специи, что-то неуловимо дикое), его запах, всепоглощающая сила объятий. Мои руки сами собой обвили его шею, пальцы запутались в чёрных как смоль волосах у его виска. Мне нравилось. Нравилось так, что это пугало. Это было сильнее меня.

Он перевернул нас, мягко уложив меня на спину среди шёлковых подушек. Его вес придавил меня, но не тяжело – скорее, надёжно. Хвост обвил талию.

Его губы не отпускали мои, поцелуй превратился в нечто большее – властное, всепоглощающее завоевание. Одна его рука скользнула под моё ночное кимоно, его шершавая ладонь обожгла кожу на боку. Жар внутри стал невыносимым, дрожь пробежала по всему телу – но уже не от холода или страха, а от чего-то незнакомого, мощного, пульсирующего где-то глубоко внизу живота.

"Лекарство", – промелькнула запоздалая мысль сквозь туман.

Но это уже не было похоже на лечение. Это было похоже на… на огонь. На бурю. На что-то, что грозило поглотить целиком.

Я вдруг почувствовала возбуждение атана — твёрдое и требовательное, через слои одежды. Страх вновь пробился сквозь наслаждение. Я уже не просто "принимала лекарство". Я была на грани чего-то необратимого.

Его губы сползли к моей шее, оставляя горячие, влажные поцелуи.

Зубы слегка задели кожу, вызывая волну мурашек. Его рука на боку двинулась выше, к рёбрам, к краю тонкой ткани, прикрывавшей грудь.

– Атан… – мой голос прозвучал хрипло. Я снова упёрлась ладонями в его грудь, на этот раз с настоящим усилием. – Я… я кажется… уже здорова.

Он замер.

Его губы всё ещё прижаты к моей шее, дыхание горячее и прерывистое.

Ёкай поднял голову. Его глаза, рубиновые с безумно пляшущими золотыми искрами (их кажется стало больше?), смотрели на меня сквозь полумрак. В них бушевала буря. Азарей тяжело дышал, его мощная грудь вздымалась под чёрным шёлком кимоно.

Молчание повисло густое, напряжённое, как тетива лука перед выстрелом.

Глава 9

Азарей

Её губы были сладкими, как мякоть спелого персика, пропитанного мёдом.

Каждый робкий отклик её языка под моим, каждый сдавленный вздох — разжигал во мне первобытный голод. Я хотел больше. Хотел впиться в её нежную плоть зубами, оставить багровые метки, что будут сиять на бледной коже как рубины, крича всем в Йомнаре: Моя!

Мысль о том, что до меня этой девочки касался другой… что какой-то жалкий человек осмелился называть её своей – какой-то никчёмный смертный! – терзал сознание точно меня резали раскалёнными клинками. Гнев смешался с желанием, подкидывая жара в кровь.

“Моя”, – рычало что-то внутри, древнее и неумолимое.

Я сместил поцелуй на её шею.

Кожа под губами была тёплой, пульсировала живым током крови – её крови. Пахла травами, солнечным светом и чем-то неуловимым, сладким и дурманящим, как дым священных курений Иль-Таннара.

Я прижался губами к точке под ухом. И ощутил, как все тело Ами вздрогнуло подо мной. Услышал сдавленный, похожий на стон, выдох. Запах её страха, смешанный с невольным откликом, был опьяняющ. Кончик хвоста сам собой обвил её лодыжку, пополз вверх по икре под тонким шёлком кимоно.

– Атан… – голос человечки сорвался. Ладони упёрлись в мою грудь. Последовал слабый, но отчаянный толчок. – Я… я, кажется… уже здорова.

Я оторвался — хотя это было нелегко. Всё равно что противостоять естественному бурному течению. Взгляд охватил картину передо мной.

Человечка Ами лежала подо мной, залитая слабым лунным светом, что лился из щели между тяжёлыми занавесями. Беззащитная. Нежная. И всё же – бунтующая.

Она тяжело дышала. Её упругая грудь вздымалась под шёлком кимоно. Глаза – блестели. Губы были припухшие, ярко-алые, влажные от поцелуя. Распущенные белые волосы разметались по подушкам. Хрупкие ключицы манили прикоснуться к ним языком.

Я видел множество женщин.

Ёкаек из древних родов — сильных, гордых, искусных в любви. Человеческих красавиц, поднесённых мне как дар, трепещущих и покорных. Ни одна не цепляла так. Ни одна не заставляла кровь петь дикой, незнакомой песней. Неужели прав тот жалкий пророк? Неужели