я могу сделать, чтобы спасти этих людей до того, как Бельмонты высосут их досуха. Но каждый раз ничего не получалось. Помните, я говорила, что даже тарелку не могу уронить? Теперь я всего лишь наблюдатель. Цели существуют лишь для тех, кто живет в линейном времени, а я выше его и, хотя это звучит круто и философски, на самом деле все очень хуево.

Гриффин разворачивается и направляется к выходу из этой роскошной комнаты.

– Куда ты идешь? – спрашивает Хелена.

– Я хочу увидеть его, – не оборачиваясь, бросает Гриффин.

Хелена напрягается. Почти незаметно взгляду. Но за последние восемь лет я видела это столько раз, что мгновенно могу распознать ее настроение. Выглядит так, как будто она на миг застывает, чтобы запечатлеть в воздухе свою скорчившуюся фигуру, а затем делает все возможное, чтобы стереть ее навечно.

Она допивает коктейль, переводит дыхание и идет за братом.

– Сейчас?

– Сейчас.

Хелена следует за ним мимо подсвеченной изнутри стены аквариумов – невольно вспоминается убежище злодеев из Джеймса Бонда, – там плавает множество рыб: все они давно умерли, но их законсервировали и оживили с помощью нанотехнологий (это такие крохотные роботы-жучки). Отслоившиеся частицы рыбьей кожи и чешуи попадают в утилизатор, постепенно перерабатывающий их в новых рыб. Понимаю, что это звучит безумно, но оно появилось здесь задолго до меня, и мне пришлось воспользоваться контекстными подсказками, чтоб узнать, что это создал некий эрудит из Массачусетского технологического института, которым весьма заинтересовалась Хелена. Я следую за братом с сестрой и стараюсь не особо отвлекаться на крылатку, морда которой заменена на кривой оскал разлагающегося сома. Бельмонты проходят мимо, и рыбоподобная тварь дергается вверх-вниз в каком-то нечестивом полуузнавании. Затем создание опускается на дно, и оторвавшийся от его спины плавник всплывает к поверхности – это единственное, что сохраняется у меня в памяти.

Мы следуем мимо расставленных, как камни из Стоунхенджа, мышей-аниматроников из пиццерии «Чак И Чиз», на которых развешаны королевские драгоценности двенадцатого века, и подходим к обычной деревянной двери. Гриффин чуть наклоняется вперед и кончиком языка выводит на двери ряд символов. «Глифы», – вспоминаю я услышанное от Хелены слово, она произнесла его, когда общалась с одним знаменитым каллиграфом – из одной из старых рукописей Гриффина.

О, кстати, Алистер Кроули был агентом британской разведки. МИ-6. Человек-невидимка в прямом и переносном смысле. Я просто так это вспомнила, безо всякой привязки – я даже не знала, кто такой Кроули, пока Гриффин, отхлебывая свое микробное варево, не рассказал об этом Хелене. Сейчас это неважно, просто я увидела, как он ритуально облизывает дверь, и вспомнила об этом.

В общем, дверь открывается, и до меня доходит, что я просто по-щенячьи последовала за Бельмонтами. Ну, знаете, как обычно происходит, когда не хочется что-то делать, а потом они начинают препираться, или подтрунивать друг над другом, или заниматься какой-то странной нежной хренью, и даже не замечаешь, как сливаешься с их аурой, а потом приходишь в себя, когда уже прошло минут двадцать.

Я действительно не хочу заходить в эту комнату. Я была внутри всего один раз, много лет назад, и этого было более чем достаточно.

Хелене это тоже не слишком нравится.

– Гриффин! – Она дергает его за рукав. – Ничего не выйдет. И ты это прекрасно знаешь.

– Тебе не обязательно идти со мной, – говорит он.

– Ты сейчас не в том состоянии.

На его лице, словно под кожей, появляется выражение гнева: все выглядит так, будто какой-то ужасающий червь пытается вырваться прямо из его головы. Но мужчина загоняет эту эмоцию внутрь, переводит дыхание, поворачивается к Хелене и сжимает ее за локоть. Жесты привязанности порой выглядят такими неуклюжими, скованными. Вам знакомо это чувство, когда вы хотите что-то сказать, но слова не получается произнести, потому что мозг работает слишком быстро? Вот и он сейчас движется так же, словно не может до конца решить, к какой части тела Хелены прикоснуться, чтобы чуть успокоить ее. Вообще-то за триста лет можно было научиться быть человеком. Хотя, может быть, он просто уже забыл, как это?

– Я ценю то, что ты только что для меня сделала, – говорит он. – Но серьезно, я обязан туда зайти. Задерживаться я там не буду. Может, тебе стоит выпить?

Хелена заглядывает в дверной проем:

– Я пойду с тобой.

Гриффин улыбается:

– Прекрасно. Время собраться всему семейству.

Мне стоит пойти проведать вас, леди. Посмотреть, взбодрились ли вы, стали ли повнимательней и что эти долбаные БШХ для вас запланировали.

Но, как я уже сказала, я торчу здесь столько лет! И любопытство, которое, как известно, кошку сгубило, теперь цепляется когтями и за меня.

Вот я, ваш скромный рассказчик, парящий везде и нигде, следую за ними, присоединяясь к их команде.

Помещение ощущается настолько маленьким, что это даже раздражает – возможно, в этой Зоне-51 на севере штата – это единственная комната нормального размера. Она не больше моей спальни в Харт-Спрингс. Бельмонты сразу напрягаются. Стены и потолок давят на них. Брат с сестрой не привыкли находиться в небольших помещениях. Они столь часто бывали в галереях и роскошных гостиных, что помещения нормального размера вызывают у них некоторую клаустрофобию.

Стены обшиты панелями из необработанного дерева. Все очень прочное, надежное. Это явно ручная работа, но сделано это все до появления современных инструментов. В комнате расположился вырезанный из цельного пня низкий столик, на котором лежат несколько кусков древесного угля и листы пергамента. Длинная полка у одной стены заставлена банками с краской. Письменный стол в углу завален кистями, баночками с мутной жидкостью и книгами в кожаных переплетах.

Современный мир исчезает, лишь из-под задернутого тонкой шторой фальшивого окна в стене, в которое встроена лампа, имитирующая солнце, в комнату проникает теплый послеполуденный свет. И все вместе это создает ощущение какой-то предэлектрической эпохи. Кажется, что ты оказался в музее, в котором восстановлена спальня какого-то старинного светила, и вы, пожелай этого, можете прижаться животом к бархатной обивке, похихикать над концепцией ночного горшка и восхититься странной маленькой кроватью.

Одна из таких кроватей здесь и стоит. Прямо в центре комнаты – стопка одеял, бугристый матрас, набитый гусиным пухом. Изголовье кровати украшено множеством глифов, подобных тем, что вывел языком Гриффин, угловатые узоры растянуты по гладкому дереву. Со столбика кровати свисает черная шляпа с широкими полями.

Хелена и Гриффин стоят в ногах кровати. Я слышу, как учащается дыхание Хелены. Гриффин сухо сглатывает.

Под одеялами видны очертания фигуры – столь же расплывчатые, как показанный Хелене рисунок, исчезающий под