загрязнении окружающей среды, или о современной жизни, или о промышленной революции, или о чем-то в этом роде. А есть, например, скульптуры, которые выглядят как странные игрушки, подобные тем, что я собирала из лего и кукольных деталей, когда мне было шесть. И есть еще нечто отдельное – Слегка Стимпанковое. (Помню, что женщина, которая их делала, носила цилиндр.)

Но это новое творение представляет собой нечто иное, выходящее за рамки обычных категорий. Я просто не могу понять, из чего оно сделано. Я одновременно нависаю и кружу над ним, разглядывая его со всех ракурсов. Первое, что приходит на ум, когда видишь это, – замороженный дым. Что-то расплавлено, или разлито, или дезинтегрировано, а затем установлено на место, где сейчас находится в совершенно новом состоянии. Твердое оно, жидкое или газообразное: кто может сказать? Все выглядит так, словно одно состояние материи переходит в другое, это будто снимок замороженного времени.

Эта статуя размером с довольно высокого парня. В принципе оно и выглядит почти как высокий парень, но в какой-то миг оно перестает быть тем, что мы понимаем под человеком. Это нельзя назвать попыткой создать скульптуру классического типа. У этого создания нет ни пресса, ни лица, ни крошечного члена. Насколько я могу судить, вообще никакого члена, и если бы я сейчас пыталась его обнаружить, это бы больше говорило обо мне и моих тараканах, а не о самой скульптуре. И все же эта скульптура кажется более бессмысленной, чем вся та хрень из консервных банок и конфет, что появлялась здесь и исчезала многие и многие годы. Она кажется гораздо более безумной, чем все, что я видела, и в то же время чудится, что она скорее сотворенная, чем сделанная – если так можно сказать. Как будто какой-то монстр породил эту скульптуру. Возможно, поскольку их вкусы изменились в последнее время, эта статуя им понравилась. Если большинство других скульптур «поиска нового объекта» выглядят так, будто их сделали дети, то эта выглядит так, будто ее вылепило инопланетное существо с ОКР. Думаю, что оплавленные и изменившие форму обломки за спиной этого «существа» должны быть обрубками крыльев.

Ее голос, звучащий теперь намного громче, отвлекает меня от разглядывания новой скульптуры.

– И все-таки ты напеваешь. Ты опять напеваешь. Ты постоянно напеваешь какую-то мелодию и совершенно этого не осознаешь. Нет, знаешь что, это даже не напев. Напевы звучат приятно. А когда из твоего горла раздается этот звук, кажется, что мелодию просто выкидывают, как мусор, из твоей глотки – оттуда, где у нормальных мужчин находится адамово яблоко.

Я отрываюсь от скульптуры и направляюсь к их резиденции. Сад остается позади меня, капающее эхо гротов и журчащего по ним ручья затихает вдали.

– У меня тоже есть адамово яблоко. – Его раскатистый голос. Он идеально выговаривает каждое слово – можно будет расслышать даже на палубе суперъяхты.

– То есть насчет мусора ты не споришь. – О, этот тембр, этот звон ее голоса, в котором чувствуется слабый привкус табака – настолько дорогого, что одна пачка стоит как целый автомобиль. – Что это вообще за мелодия? Бах?

– Я дам тебе подсказку.

– Мне не нужны подсказки, я хочу, чтобы ты просто получше следил за собой.

– Двадцатый век. Сразу после войны.

Она смеется. Я дрожу.

– Ты, должно быть, шутишь. В твоих устах это звучало как барочная музыка.

– Проблема не в моем горле, а в твоих ушах. – Он снова начинает напевать мелодию, медленно, как властный учитель игры на фортепиано, разочарованный тем, что ученик не может сыграть гамму. Его голос, когда я пробираюсь сквозь извилистые границы внешней резиденции с ее редко используемыми гостиными и кабинетами, совершенно необъяснимо меня раздражает. Словно я ощущаю какую-то загробную версию регистенции. Словно мои ушные каналы наполняются какой-то вызывающей отвращение уверенностью, порожденной привилегиями четырех или пяти жизней.

– Нам нужно уяснить временные рамки, – говорит она. Резкая, как удар хлыста, смена темы разговора заставляет меня вспомнить их личный спа-салон с его комнатками с регулируемой температурой и дверями, похожими на массивные печи.

– Та первая минималистская выставка, шоу в лонж-баре «Клюв» в Нью-Йорке. – Его раздражение меня забавляет. – Филип Гласс дебютировал с «Курантами». Питер Селлерс пролил водку с тоником тебе на платье и, пытаясь вытереть этот ужас рукавом, заикался, как встревоженный англичанин.

– Похоже на Вивальди. Бах. Вроде того, что мы видели в Вене.

– Ни то, ни другое. Мы пришли слишком поздно. Ты путаешь с Гайдном.

– Они все для меня одно и то же.

– Отец струнного квартета.

– Я не очень охотно слушаю струнные квартеты с тех пор, как люди научились записывать музыку.

– Мещанка.

– Сосредоточься. Брандт намекнул Ларкину, насколько все быстро надо сделать?

– Нет, он сказал ему не торопиться. Да, дорогая сестра, Брандт все контролирует. Он не в первый раз работает. А ты по-прежнему нервничаешь, как будто впервые за триста лет делегируешь кому-то обязанности. Иди выпей.

Внезапно передо мной оказывается их главная гостиная, и они полностью проявляются передо мной.

Хелена и Гриффин Бельмонты.

Начну с нее, божественноголосой Хелены, Сучьей Королевы Зоны-51 на севере штата. Представьте себе живое воплощение слова «властная» (и, кстати, это слово, как и многое другое, за последние восемь лет я выучила, наблюдая за ней). Если ваши ощущения мира хоть чуть-чуть похожи на мои, то вы представляете даму старого голливудского типа, импозантную, красивую, притягательную, гламурную и все такое прочее. Курит сигарету в длинном черном мундштуке, как Одри Хепберн в «Завтраке у Тиффани» (они смотрели этот фильм на моих глазах). Шикарная, ослепительная, эрудированная, способная на все дать язвительный ответ и в то же время не настолько мрачная, чтобы скрыть свое врожденное обаяние. И да, это все относится к ней, но это лишь крошечные осколки ее личности. В ее властности нет высокомерия. На публике она сверхстарательно излучает эту однопроцентную чопорность, этот эффект золотистого нафталина. (Я это знаю, потому что слышала, как она, находясь под определенными препаратами, используемыми для наркоза в ветеринарии, недоступными или практически неизвестными в широких кругах, однажды поздней ночью признавалась в этом Гриффину.) Она даже двигается особенно: так, как двигаются самые классные девочки, из тех, кого я знала по Вествильской школе. Они не были самыми богатыми, красивыми или популярными. Нет, просто они двигались так, будто весь мир лежит у их ног, и при этом они действуют столь резко, столь грубо, что ими все восхищаются и их все уважают. Это их подлинное самосознание, столь цельное, что в нем не найдешь ни малейшей трещины.

Посмотрите на нее сейчас, когда