по многочисленным абстрактным линиям, которые Ларк принял за бессмысленный узор, двигаясь по какому-то лабиринтообразному рисунку, который сам Ларк едва заметил. – Ты забыл о главном, – говорит Крупп. Он касается центра изображения, где линии сливаются в буквы, которые Ларк до сих пор не замечал. – Мариус ван Лиман. – Голос Круппа понижается до благоговейного, изумленного шепота. Он поднимает глаза и встречается взглядом с Ларком. – Это написал Мариус, гребаный, ван Лиман. – Он качает головой. – Мариус ван, гребаный, Лиман. Хотя нет, это тоже неправильно звучит. Слово гребаный трудно втискивается рядом с ван. Короче, Мариус ван Лиман.

– Я понятия не имею, кто это.

Крупп хмурится:

– Приятель, брось.

Ларк пожимает плечами:

– Расскажи мне, Крупп.

Крупп делает вид, что он раздражен:

– Кто основал Уоффорд-Фоллс?

– Точно не вспомню.

– Ну, кем были эти люди?

– Оу… Голландцами вроде?

– Боже мой, Ларк, как ты вообще получил на уроке мисс Ренер по истории оценку выше, чем я? У тебя ведь было восемьдесят четыре балла!

– Ты не можешь просто сказать, кто такой Мариус ван Лиман?

– Это были не просто голландцы. Их ведь тогда было много разных, да? А еще их тогда преследовали по религиозным убеждениям, потому что они надеялись, что здесь будет их новая родина. Смысл в том, что каким бы странным дерьмом ты ни увлекался, ты можешь основать здесь церковь, объявить ее реформисткой и наблюдать, как ваше маленькое поселение растет, как SimCity. Кому-то нравится крещение, кому-то нет. Это всего лишь процедурные различия. Живи и давай жить другим. И Уоффорд-Фоллс ничем не отличается, тут есть свои анабаптисты, какие-то кальвинисты, несколько видов католиков. Но все они, как ни крути, были разными версиями христиан. Мрачных, осуждающих друг друга ублюдков. Даже их свобода вероисповедания не распространялась настолько далеко, чтобы принять на своих городских собраниях кучку голландских сатанистов. Терпимость тоже имеет свои пределы, верно? А теперь вернемся к Мариусу ван Лиману. Это был крутой художник из Старого Света. Поначалу его довольно-таки уважали в городе и платили. – Он на миг замолчал. – Ты действительно ничего этого не знаешь?

– Что-то припоминаю.

Где-то в глубине сознания Ларка витает дымка, в которой постепенно воплощается целое художественное направление: массивные полотна, суровая погода, земля, кажущаяся крошечной на фоне неба, люди, кажущиеся крошечными на фоне земли. Работы ван Лимана?

– Однажды, – продолжает Крупп, – его жена убирает навоз в конюшнях, но ее в голову лягает лошадь, и она умирает. Бум! – все меняется. Его работы становятся все страннее и страннее. Он больше не может выполнять заказы. И – раз, – Крупп щелкает пальцами, – он становится городским дурачком. А потом в один прекрасный день просто исчезает. Вместе с двоими детьми. Просто пропадает. Добрые христиане Уоффорд-Фоллс испытывают некоторое облегчение от его исчезновения, но потом от каких-то охотников приходит известие, что он скрывается в горах к западу отсюда. Ну, раз от него нет никакого вреда, это не страшно. На несколько лет все застывает в неизменном виде, пока в город не приходит известие, что он создает новое сообщество. Несколько десятков человек, колония коллег-художников. Кажется, что это зеркало местных голландских поселений для приезжающих в Новый Свет людей, спасающихся от религиозных преследований – за исключением того, что новый мир ван Лимана, его колония вольных художников, находится прямо здесь, в горах, а не за Атлантикой. И получается, что в этой долине слишком мало места для двух богобоязненных поселений. По городу поползли слухи о сатанистах. Ван Лиман приносит в жертву коз, а может, даже и младенцев – для создания своих картин. Мешает краски на крови девственниц. Языческие алтари, оргии с сатирами и тому подобная чушь. Поэтому, естественно, горожане не могли смириться с оккультным дерьмом, сводящим на нет все их шансы на прекрасную загробную жизнь.

Ларк косится на книгу:

– Кажется, я знаю, чем это закончится.

– Я думаю, одновременно ты догадываешься, что в этой истории не будет внезапного поворота сюжета: отряд добрых христиан под покровом темноты вторгается в колонию ван Лимана, тащит художника к скалам на окраине города, у водопада вздергивает его на виселице, произносит кучу молитв и дожидается, пока лопнет веревка, на которой он повешен. Ведь не стоит рисковать.

Ларк прекрасно их понимает.

– У какого водопада? В Уоффорде[15] нет водопада, как бы ни звучало название города.

– Легенда гласит, что водопад пересох как раз в тот момент, когда у ван Лимана хрустнула шея.

– Это просто чушь собачья.

– Не стреляйте в пианиста! Такова легенда.

Крупп переворачивает страницу. Ларк вспоминает, что для Гудзонской школы было свойственно изображать высокое небо, нетронутые людской рукой пейзажи, крошечных человечков. И ван Лиман, безусловно, не был ее частью, иначе Ларк бы это запомнил – да и лесные беглецы наверняка претендовали на собственное художественное движение. Так что же это была за колония художников, затерявшаяся в Катскиллских горах, и почему они оказались стерты из истории?

Ларк размышляет, сколько же в рассказах Круппа деревенских выдумок, столь же реальных, как история о водопаде, пересохшем в тот момент, когда оборвалась веревка с телом ван Лимана, и вспоминает, что Крупп и раньше был склонен к вере во всякий фольклор. Приятель как-то отказался даже просто ноги помочить в озере Колгейт, потому что где-то услышал об обитающем в нем Колгейтском Давильщике – диковинном водном криптиде.

– «Бессонница», – пробегая взглядом графику, читает вслух Крупп. Наконец он поднимает глаза: – Ты должен сделать именно это?

– Это только первая часть. Листай дальше.

Крупп просматривает «Червя, пожирающего плоть Дохлого Пса» и переходит к третьему, последнему разделу.

– «Бог Петли», – читает он вслух. Ларк видит, как на узком лице его друга появляется тень недоверия. Он поднимает взгляд, уставившись глубоко посаженными глазами на Ларка. – Мы не можем этого сделать.

Ларк безмерно благодарен Круппу за то, что он произнес это самое «мы» как нечто само собой разумеющееся. Крупп… Старинный друг, вечно находящийся в подавленном состоянии духа, расстраивающийся даже из-за простого дурного сна.

Взгляд падает на банку, стоящую подле рекламы пива. Что там за красное пятно на дне – остаток конфеты? Над дверью звенит серебряный колокольчик. Звук, от которого в голову вновь приходят воспоминания о сладостях. Эта грязная стеклянная банка запросто переносит Круппа и Ларка в прошлое.

– Мы должны, – говорит Ларк.

– Должен быть другой способ.

– Это обмен, – поясняет Ларк. – Я делаю, что они хотят, Бетси возвращается домой.

Крупп закрывает книгу, откидывается назад, насколько позволяет спинка сиденья.

– Даже если мы просто попытаемся раздобыть все нужные нам материалы, это очень быстро привлечет к нам ненужное внимание. А под