балкона внутрь здания, оставив свои войска маршировать без присмотра. От того, что я увидел сегодня, вновь вспыхнула слабая вера в немецкий народ. Они совершенно не хотят войны»[158].

Заговорщики нервничали все сильнее. В день парада Гизевиус и Остер поссорились. Последний заявил, что Гитлер в итоге восторжествует, а «западные державы уступят». Гизевиус ответил, что тот «заслуживает поста в министерстве пропаганды». Оба предводителя, терзаемые надеждой и страхом, ждали в штаб-квартире абвера. Верные сторонники занимали другие ключевые позиции: в Верховном главнокомандовании вермахта, Министерстве внутренних дел, управлении полиции и Министерстве иностранных дел. Все они находились в состоянии повышенной готовности и регулярно докладывали Остеру о развитии событий.

В Лондоне уже началась подготовка к войне. Чемберлен стремительно терял поддержку в кабинете. Большинство министров во главе с Даффом Купером, включая Галифакса, отвергли последнее предложение премьер-министра – отправить в Прагу телеграмму с просьбой принять требования Гитлера. Чемберлен по-прежнему верил, что войны можно избежать, и выступил с обращением к нации:

Как ужасно, невообразимо, невероятно, что мы должны рыть окопы и примерять противогазы из-за каких-то распрей в далекой стране между людьми, о которых мы ничего не знаем… Сам я человек мирный до глубины души. Вооруженный конфликт между народами – кошмар для меня; но если бы я был убежден, что какая-нибудь страна вознамерилась владычествовать над миром, угрожая силой, я чувствовал бы, что ей надо противостоять. Под таким владычеством жизнь людей, верящих в свободу, не будет стоить того, чтобы жить; однако война – страшная вещь, и, прежде чем вступать в нее, мы должны четко уяснить, что на кону действительно стоят важные вопросы[159].

Рано утром 28 сентября Хайнц приказал своим людям покинуть убежища и сосредоточиться в штабе армии. Он раздал винтовки, боеприпасы и ручные гранаты, полученные от Остера и Канариса. Все было готово для атаки. Хайнц знал, что, когда его люди приблизятся к рейхсканцелярии, им с радостью откроет ворота Эрих Кордт, агент Сопротивления в Министерстве иностранных дел. По словам Терри Парссинена, «тишину предрассветного Берлина нарушали щелчки патронов, заряжаемых в карабины и автоматы. Чтобы натравить своих молодых львов на рейхсканцелярию Гитлера, Хайнцу требовалось лишь получить сообщение, что двадцать третья дивизия Брокдорфа движется из Потсдама [на Берлин]»[160].

Атмосфера казалась весьма подходящей для восстания. Руководители армии нервничали так же, как и простые немцы. Вечером 27 сентября Остер передал Гизевиусу ответ фюрера Чемберлену, который заговорщики сочли отказом Германии от переговоров по Чехословакии. На следующее утро Гизевиус поспешил с этим письмом к Вицлебену, а тот предъявил его Гальдеру в качестве решающего довода. Гальдер пришел в ярость. Воспользовавшись его негодованием, Вицлебен побудил его встретиться с Браухичем и склонить того к перевороту. Через некоторое время Гальдер вернулся с хорошими новостями: Браухич тоже разозлился и, вероятно, поддержит заговорщиков[161].

Генерал Вальтер фон Браухич, главнокомандующий армией и послушный слуга нацистского режима, понимал, что война означала конец Германии. Он сказал Гальдеру, что хотел бы еще раз оценить ситуацию, прежде чем принять решение, и направился в рейхсканцелярию, чтобы выяснить правду. К путчу все было готово. Вицлебен ворвался в кабинет Гизевиуса и воскликнул: «Гизевиус, время пришло!»[162]

Когда Браухич вошел в рейхсканцелярию, события приняли совершенно неожиданный оборот. В 11:00 в кабинете Эриха Кордта зазвонил телефон: министр иностранных дел Италии просил соединить его со своим послом Бернардо Аттолико. Муссолини решил взять инициативу в свои руки и приказал итальянскому послу в Берлине пригласить Гитлера на «мирную конференцию» в Мюнхен, чтобы решить судетский вопрос вместе с Чемберленом.

Капитуляция Чемберлена имела далеко идущие последствия. После того как Гитлер принял предложение Муссолини о мирной конференции в Мюнхене, британский премьер-министр выступил перед парламентом с ликующей речью. Он считал, что предотвратил крупную катастрофу не только для Великобритании, не готовой к войне, но и для всей Европы: «Мне еще есть что сказать палате. Герр Гитлер сообщил мне, что приглашает меня встретиться с ним в Мюнхене завтра утром. Он также пригласил синьора Муссолини и месье Даладье. Синьор Муссолини согласился, и я не сомневаюсь, что месье Даладье тоже примет приглашение. Нет нужды говорить, каким будет мой ответ»[163].

Конференция в Мюнхене состоялась 29 и 30 сентября. Чемберлен и Эдуар Даладье без особых споров приняли итальянское предложение, которое фактически представляло собой несколько смягченный вариант условий, выдвинутых Гитлером в Годесберге: Судетская область передается Германии посредством военной оккупации. Чехам не разрешается вывозить из этого региона ничего – даже скот и сельскохозяйственное оборудование. Судьба Чехословакии, таким образом, была решена, в то время как Чемберлен, вероятно, продолжал верить, что это окажется последним территориальным требованием Гитлера, как тот уже не раз обещал[164]. Однако популярная немецкая шутка того времени гласила, что последнее территориальное требование Гитлера будет удовлетворено только в его могиле. Когда Чемберлен вернулся на балкон своего кабинета на Даунинг-стрит, он размахивал перед ликующими толпами Мюнхенским меморандумом: «Мы, германский фюрер и канцлер и британский премьер-министр, провели сегодня очередную встречу и признали, что вопрос англо-германских отношений имеет первостепенную важность для наших стран и для Европы. Мы рассматриваем подписанное вчера вечером соглашение и англо-германское морское соглашение как воплощение желания наших народов никогда больше не вступать в войну друг с другом»[165].

«Я верю, что это мир для нашего поколения», – заявил он. Толпа приветственно махала и аплодировала. В последующие дни приемную Чемберлена захлестнул бесконечный поток писем поддержки из Великобритании и со всего мира. Однако, помимо похвал, были и другие реакции. Галифакс по-прежнему демонстрировал скептицизм, а первый лорд Адмиралтейства Дафф Купер в знак протеста подал в отставку. Уинстон Черчилль выступил с характерным пророческим предупреждением:

На наших глазах Великобритания и Франция обрекли себя на поистине трагическую участь, оказавшись в полной изоляции. Давайте смотреть правде в глаза. Сейчас уже не подлежит сомнению тот факт, что в ближайшем будущем все страны Центральной и Восточной Европы постараются заключить максимально выгодный для них союз с торжествующей нацистской державой. Система союзных соглашений со странами Центральной Европы, на которую Франция полагалась как на средство обеспечения собственной безопасности, фактически уничтожена, и я не вижу никаких предпосылок для ее восстановления. Путь вниз по Дунаю к Черному морю, гарантирующий доступ к столь значимым ресурсам, как пшеница и нефть, открыт вплоть до границ Турции. Если рассматривать геополитическую ситуацию не формально, а по существу, то, по моему мнению, вскоре страны Центральной Европы, то есть все придунайские государства, постепенно окажутся вовлечены в сложнейшую систему политических отношений, организованную Берлином[166].