и армии. Бо́льшая часть ресурсов уходила на бесконечное выискивание ячеек разбитых левых, которые все еще считались главной угрозой режиму. Правые силы и традиционные элиты не рассматривались как угроза, хотя именно там крылась реальная опасность для национал-социализма. Подобное пренебрежение со стороны грозной нацистской тайной полиции будет наблюдаться и далее, и это позволит заговорщикам выжить и продолжить свою деятельность вплоть до 20 июля 1944 г.

Все понимали, что Германия и Европа балансируют на острие ножа. 22 сентября Чемберлен снова отправился на переговоры в Германию и встретился с Гитлером в городке Бад-Годесберге, под Бонном. Помимо напряженности во внешней политике, Чемберлена беспокоили проблемы внутри страны. Некоторые из его советников сообщали, что в Британии нарастает сопротивление его политике умиротворения. Гитлер не выглядел хоть сколько-нибудь умиротворенным. Уильям Ширер, приехавший в Годесберг для освещения этой встречи, описывал напряженную атмосферу в городе на Рейне:

Гитлер заметно нервничал. Утром 22-го я завтракал на террасе гостиницы «Дризен», где должна была состояться встреча. Гитлер прошел мимо. Он направлялся на берег, чтобы взглянуть на свою яхту… Через каждые несколько шагов у него странно подергивалось правое плечо и одновременно дергалась левая нога. Под глазами залегли неестественные синие круги. Похоже (об этом записано в моем дневнике), он находился на грани нервного срыва. «Teppichfresser», – пробормотал мой сосед-немец, редактор одной из газет, человек, втайне ненавидевший нацизм. Он объяснил, что события, разворачивающиеся вокруг Чехословакии, довели Гитлера до маниакального состояния, что за предшествующие несколько дней он не единожды терял контроль над собой, падал на пол и грыз угол ковра, отсюда и прозвище – Ковроед[148].

Огромное напряжение в эти дни испытывали не только Гитлер с Чемберленом, но и заговорщики, с нетерпением ожидавшие, когда в Годесберге разразится кризис[149]. В последний момент Гитлер, по своему обыкновению, взвинтил ставки. К ужасу Чемберлена, фюрер решительно отверг его предложение о присоединении Судетской области к Германии без проведения референдума. Теперь Гитлер хотел не только аннексировать Судеты, но и осуществить это путем военной оккупации. «С чувством глубочайшего сожаления и разочарования, канцлер, я должен констатировать, что вы не приложили никакого усилия, чтобы поддержать мои попытки спасти мир»[150].

То, что разочаровало Чемберлена, укрепило дух немецких заговорщиков. Теперь у них снова появилась надежда, что Британия не отступит и объявит войну в ответ на радикальные требования Гитлера. Какое-то время Остера беспокоило, что Гитлер остается в Годесберге. Чтобы заговорщики могли арестовать или убить его, он должен был находиться в Берлине. Как выразился Остер, «птичка должна вернуться в клетку»[151]. И она вернулась днем 24 сентября.

События в Лондоне в какой-то степени обнадеживали. Поведение Чемберлена в Годесберге выглядело настолько соглашательским, что вызвало неприятие даже у его ближайших соратников. Ночью 24 сентября по пути домой у министра иностранных дел Галифакса состоялся серьезный разговор с другом и доверенным лицом – заместителем министра сэром Александром Кадоганом. Последние несколько дней Кадоган настаивал, что Гитлер не заинтересован в разумном мире и что война неизбежна[152]. Он практически убедил в этом Галифакса, прежде активно выступавшего за политику умиротворения. Утром 25 сентября на решающем заседании кабинета министр повторил мнение Клейста и других немецких эмиссаров перед Чемберленом и другими присутствующими. Он заявил, что Гитлер не удовлетворится решением судетского вопроса. Более того, «пока существует нацизм, мир нестабилен… По этой причине [Галифакс] не считал правильным оказывать давление на Чехословакию, чтобы она согласилась… Если они отвергнут [предложение Гитлера], то, как он полагает, к ним присоединится Франция, а если Франция начнет войну, то и им следует присоединиться… Если довести [Гитлера] до войны, это может содействовать свержению нацистского режима»[153]. Чемберлен не верил своим ушам. В одной из записок, которыми он обменивался с Галифаксом во время этой встречи, он написал: «Такая полная перемена взглядов с того момента, как я видел вас вчера вечером, – это ужасный удар для меня. Но, конечно, вы должны сами составить свое мнение. Остается дождаться, что скажут французы. Если они скажут, что вступают в войну, тем самым втягивая и нас, я не думаю, что смогу взять на себя ответственность за принятие этого решения»[154].

Оба государственных деятеля продолжали обмениваться разгоряченными записками на протяжении всего заседания кабинета. Галифакс извинился перед Чемберленом за внезапную смену убеждений и признался, что провел бессонную ночь в тревоге из-за чешского вопроса. Премьер-министр сардонически ответил, что «ночные умозаключения редко оказываются взвешенными». На какой-то миг показалось, что политика Чемберлена вот-вот рухнет. Но этого не произошло. Большинство министров, за исключением Галифакса, первого лорда Адмиралтейства Альфреда Даффа Купера и еще двух-трех человек, по-прежнему поддерживали премьер-министра. Вечером же случилась еще одна неожиданность: Чемберлен вновь собрал кабинет и сообщил министрам, что французы намерены поддержать чехов[155].

26 сентября обнадеживающее событие произошло и в Берлине. Адмирал Канарис, глава военной разведки и начальник Остера, наконец решил поддержать антинацистское восстание. И он, и Остер знали, что Гитлер отверг в Годесберге предложения Чемберлена. Переворот был близок как никогда.

В Лондоне происходили не менее драматичные события. Чемберлен с огорчением узнал, что миссия его близкого советника Хораса Вильсона провалилась. Гитлер накричал на него и не стал даже слушать послание Чемберлена. Вильсон предупредил фюрера: «Если Франция, выполняя свои договорные обязательства, примет активное участие в военных действиях против Германии, Соединенное Королевство сочтет себя обязанным поддержать Францию». Гитлер в бешенстве ответил: «Если Франция и Англия решили напасть, пусть они это делают! Меня это нисколько не волнует. Сегодня вторник. К следующему понедельнику мы будем в состоянии войны»[156].

Момент истины наступил на следующий день. Пытаясь разжечь в народе воинственный дух, Гитлер приказал генералу Вицлебену вывести на улицы вооруженных солдат. Вицлебен подчинился, но позже признался Гизевиусу, что «предпочел бы направить своих людей маршем в рейхсканцелярию»[157]. Гитлер наблюдал за парадом с балкона своего кабинета. Будучи ветераном Первой мировой войны, он хорошо помнил, с каким энтузиазмом народ принимал марширующих солдат. Однако сейчас он был до крайности разочарован и расстроен. Народу на улицах собралось мало, да и пришедшие стояли недолго. Даже члены партии не проявляли ожидаемого энтузиазма. В некоторых рабочих районах смельчаки приветствовали солдат сжатыми кулаками. «Я недолго простоял на углу улицы, когда от здания рейхсканцелярии на Вильгельмштрассе пришел полицейский и прокричал немногочисленным прохожим, стоявшим на обочине, что фюрер проводит с балкона смотр войск. Некоторые двинулись посмотреть. Я тоже пошел взглянуть. Гитлер действительно стоял там, а на улице и громадной площади Вильгельма не было и двухсот человек. Гитлер выглядел сначала мрачным, потом злым и вскоре ушел с