Гитлером, считая, что только ее Гитлер поймет правильно и только она может помешать его ужасным намерениям. Мы должны быть тверды во всех своих действиях и называть «черное черным, а белое белым», как он выразился. Увиливания и примиренчество будут истолкованы как слабость, раздуют манию величия Гитлера и ослабят либеральные силы внутри Германии, которые не питают иллюзий в отношении режима и, как утверждал Гёрделер, страстно желают сотрудничать с нами, чтобы найти способ разобраться с Гитлером[114].

Одним из гостей на ужине был британский политик, который организовал для Гёрделера встречу с глазу на глаз с сэром Робертом Ванситтартом, заместителем министра иностранных дел и одним из самых серьезных противников концепции умиротворения Германии. Ванситтарт согласился получить от Гёрделера меморандум и передать его в кабинет министров, однако на этом дело застопорилось. Министр иностранных дел Энтони Иден отверг документ из-за глубокого недоверия к немецким заговорщикам. Как и многие другие британские государственные деятели, он не жаждал сотрудничать с антиправительственными политиками из других стран, не понимая до конца их мотивов и намерений. Поэтому кабинет Его Величества о визите Гёрделера так и не узнал.

В апреле 1938 г., еще на начальных стадиях Судетского кризиса, когда Остер вместе со своими доверенными лицами уже начали планировать переворот, Гёрделера снова отправили в Лондон, чтобы получить от британцев гарантии жесткого отношения к Гитлеру. На этот раз он путешествовал с женой и дочерью, но, пока те посещали Королевские ботанические сады Кью, Британский музей и Букингемский дворец, он встречался с британскими политиками, продолжая предупреждать их о реальных намерениях фюрера. В этот раз он также затронул вопрос о немецких евреях, ужасное отношение к которым наблюдал, еще будучи бургомистром Лейпцига. Британцам, заявлял он, нужно бойкотировать нацистских лидеров, пока те не отменят свою антиеврейскую политику. Янг писал: «X [Гёрделер] боится катастрофы. Он очень встревожен тем, что в демократических странах – со стороны прессы, церкви и парламента – до сих пор не наблюдается признаков какой-либо существенной реакции на варварское, садистское и жестокое преследование 10 000 польских евреев в Германии. Этих бедных созданий, словно диких животных, гонят пулеметами за Рейн в Швейцарию или за польскую границу. Десять тысяч этих людей находятся в отчаянии»[115].

Гёрделер даже связался с сионистским лидером Хаимом Вейцманом, будущим первым президентом Израиля, и передал ему составленный в резких выражениях меморандум с «детальным разоблачением ситуации в Германии». Потрясенный Вейцман попытался показать этот документ премьер-министру Чемберлену:

Я показал этот документ знакомому члену правительства и попросил передать его Чемберлену. Ему это не удалось. Тогда я отправился к сэру Уоррену Фишеру, одному из руководителей гражданской администрации и близкому другу Чемберлена, живущему рядом с ним на Даунинг-стрит. Я показал ему документ и объяснил, что Гёрдлер [sic] наверняка не раз рисковал жизнью, собирая эту информацию. Фишер открыл ящик стола и достал оттуда точную копию моего документа. «Это лежит здесь уже десятый день, – сказал он, – и все это время я пытаюсь заставить Чемберлена хотя бы взглянуть. Безнадежно»[116].

Миссия Гёрделера была провалена. Чтобы принять его требования, следовало отказаться от всей политики умиротворения, что противоречило точке зрения Чемберлена[117]. Премьер-министру прежде всего хотелось избежать войны – не только из-за личного морального отвращения к кровопролитию, но и из более практических соображений: британская военная мощь представлялась ему недостаточной. Он также опирался на профессиональное мнение начальников штабов, которые считали, что Великобритания, вероятно, проиграет, если ее вынудят вступить в конфронтацию с Германией[118].

Еще одной проблемой оказались национальные чувства самого Гёрделера. Так, в беседах с сэром Робертом Ванситтартом он, с одной стороны, настаивал на том, что Судетская область – это немецкая территория, которая должна войти в состав рейха, а с другой – умолял британцев проявить твердость и не позволить Гитлеру аннексировать ее силой. Это вызывало недоумение у собеседников. Если Судетская область должна принадлежать Германии, почему не отдать ее Гитлеру? Зачем резко менять политику страны, рисковать, поддерживая заговорщиков, которым еще только предстояло доказать свою эффективность, чтобы потом получить от нового режима те же самые требования? Александр Кадоган, заместитель министра иностранных дел, записал в дневнике, что требования Гёрделера следует отклонить, поскольку они слишком напоминают «Майн кампф»[119][120]. Отчаянные заверения Гёрделера, что для Гитлера Судетская область – это лишь предлог для дальнейшей территориальной экспансии, британцев не убедили. Ведь в основе политики умиротворения лежало представление, что Гитлер – рациональный, пусть и радикальный политик, с которым можно иметь дело.

После неудачи Гёрделера Остер и его коллеги посылали и других эмиссаров, но реакция оставалась той же. Эвальд фон Клейст-Шменцин, располагавший наиболее ценной информацией о перевороте, отправился в Лондон 18 августа, когда заговорщики уже планировали военную операцию. В отличие от Гёрделера, который делал общие заявления, Клейст напрямую объявил британцам, что готовится военный переворот и что он представляет военачальников из Генерального штаба. По его словам, все зависело от правительства Его Величества. Если оно проявит решительность, Гитлер падет[121]. Друг Клейста британский журналист Иэн Колвин организовал для него встречи с видными противниками политики умиротворения, включая Ванситтарта и Черчилля. Однако Ванситтарт уже сошел с политической сцены и терял влияние, а Черчилль на тот момент являлся рядовым парламентарием-консерватором. 19 августа с Клейстом встретился и премьер-министр Чемберлен, однако не воспринял его всерьез. Помимо уже упомянутых соображений, он находил неприемлемым вмешательство в суверенные дела другой страны: «Я считаю, что фон Клейст яростно настроен против Гитлера и весьма озабочен тем, чтобы подтолкнуть своих друзей в Германии к попытке его свержения… Я думаю, что все, что он говорит, нужно делить надвое»[122].

Тем временем Остер продолжал давить на Гальдера. 12 августа (или 26-го, по версии Гальдера) заговорщики снова встретились с начальником Генерального штаба. Силы Сопротивления были представлены Гизевиусом и Шахтом. Однако, по воспоминаниям Гизевиуса, эта встреча оказалась куда менее приятной, чем предыдущая: «Встреча с ним проходила бурно. Мы с Шахтом не обманывались: Гальдер уже не был настроен так решительно, как несколькими неделями раньше. Он как-то стремился занять линию отступления… Уверенно можно сказать только одно – начальник Генерального штаба хочет дать нам ясно понять: Гитлер получит от западных держав “пропуск на Восток”»[123].

12 августа заговорщики осознали, в чем сосредоточена фундаментальная слабость их сети. Чтобы устроить переворот, им требовалось согласие Гальдера, а он не был одним из них. Чтобы получить его согласие, требовалось основательное сотрудничество с Великобританией. Таким образом, заговорщики полностью зависели от двух серьезных факторов, находившихся вне их контроля: им