следовало убедить британцев в необходимости кардинально изменить внешнюю политику и подтолкнуть к действиям нерешительного Гальдера. В 1938 г. все Сопротивление представляло собой лишь небольшой круг друзей. Это давало много преимуществ, включая атмосферу доверия, крайне важную в таких делах, и относительную защиту от осведомителей гестапо. Но был и существенный недостаток: для успеха заговорщикам приходилось полагаться на то, что люди, не принадлежащие к их сети, как в Берлине, так и в Лондоне, в точности выполнят то, что от них требуется. А у этих людей в обеих столицах хватало и более насущных проблем, нежели выполнение пожеланий небольшой группы немецких заговорщиков.

Частичным решением проблемы могло стать расширение круга посвященных. В частности, Остер хотел привлечь более сговорчивых генералов – военачальников, которые могли бы стать не только осторожными партнерами, как Гальдер, но и полноправными участниками заговора. Такие военачальники имели в подчинении определенные силы, а некоторые из них, близкие к Гальдеру, могли оказать на него дополнительное давление. Это, впрочем, не решало проблему полной зависимости от британской внешней политики, поскольку трудно было вообразить себе восстание без Гальдера, а его позиция полностью зависела от твердости Великобритании в отношении Гитлера. Поэтому в британском вопросе заговорщикам оставалось только надеяться на лучшее.

Несколько генералов действительно удалось привлечь. Активным участником заговора, оставшимся верным ему до конца, стал один из заместителей Гальдера в Генеральном штабе генерал-майор Карл-Генрих фон Штюльпнагель. Кроме того, Остеру удалось завербовать своего непосредственного начальника, главу абвера адмирала Вильгельма Канариса, и генерал-лейтенанта Георга Томаса из экономического отдела Генерального штаба. Все трое согласились сотрудничать, однако ни у одного из них не имелось войск в непосредственном подчинении[124].

В связи с этим срочно требовался полевой командир, который обеспечил бы им верные войска в столице. Остер и Гизевиус положили глаз на командующего Берлинским оборонительным округом генерала Эрвина фон Вицлебена, известного своим враждебным отношением к режиму. В разговорах с другими офицерами он часто отказывался признавать Гитлера фюрером, называя его вместо этого «ваш начальник» или «Адольф»[125]. Чтобы прозондировать почву, Остер организовал встречу генерала с Гизевиусом. Между ними мгновенно возникло взаимопонимание:

Вицлебен был человеком, не склонным что-либо усложнять. Политические тонкости кабинетного генерала Гальдера были ему чужды. Он являлся типичным офицером-фронтовиком. Пожалуй, не слишком начитанный, наверняка далекий от высокого искусства, но зато прочно придерживающийся рыцарских традиций старого прусского офицерского корпуса. Связанный с поместной жизнью, страстный охотник, он отнюдь не обладал менторской натурой тогдашнего начальника Генерального штаба. Стоило Остеру слегка намекнуть на щекотливую тему, как Вицлебен сразу ухватил суть и безоговорочно предоставил себя в наше распоряжение[126].

Безоговорочно? Не совсем. Нетипичная для Гизевиуса, обычно ругавшего генералов, симпатия к Вицлебену не должна затмевать того факта, что даже самый антинацистски настроенный генерал ставил условием своего участия твердость Великобритании и Франции в отношениях с Гитлером, равно как и Гальдер. Различались они своими взглядами на государственный переворот. Для Гальдера надвигающаяся война, которую Германия не могла выиграть, и была причиной переворота. Вицлебен же рассматривал войну как триггер, нечто, что сделает переворот возможным. Вицлебен останется верен Сопротивлению до самого конца. Заговорщики понимали, что, в отличие от осторожного и искушенного Гальдера, на Вицлебена можно положиться[127].

Первая встреча состоялась в начале сентября. Вицлебен приехал в загородное поместье Шахта, которому предстояло возглавить гражданское правительство после переворота[128]. Берлинский командующий появился вместе с одним из своих офицеров, командиром пехотной дивизии «Потсдам» генерал-лейтенантом Вальтером фон Брокдорф-Алефельдом. Подобно своему командиру, он был антифашистом и полностью поддержал заговорщиков. После этой встречи Вицлебен приступил к разработке плана военного переворота и попытался привлечь новых партнеров, также имевших в своем распоряжении войска. В каком-то смысле Вицлебен заделал дыру в сети заговорщиков. До сих пор берлинская группировка состояла в основном из офицеров разведки и штаба и круги их доверенных лиц в значительной степени совпадали. Вицлебен связал их с совершенно новым миром – командиров военных подразделений из Большого Берлина. Через него у заговорщиков появился доступ к военным силам, которые раньше оставались вне их досягаемости.

У Вицлебена, который открыто сообщил Гальдеру о своей вовлеченности в заговор, имелось два главных сторонника в Берлине: уже упоминавшийся генерал-лейтенант Брокдорф, который планировал возглавить восстание в самом Берлине, и генерал-майор Пауль фон Хазе, имевший в своем распоряжении дополнительные войска. Еще одним союзником стал генерал-лейтенант Эрих Гёпнер, командир бронетанковой дивизии в Тюрингии. Вицлебен понимал, что для военного восстания одной пехоты недостаточно. Чтобы обезопасить заговорщиков в Берлине, нужны танки. По одной из версий, задачей Гёпнера было блокировать подкрепления СС, которые будут направлены из Мюнхена в Берлин. По другой, выглядящей более правдоподобно, он планировал проследовать со своими танками на север, чтобы поддержать заговорщиков в самом Берлине[129].

Гитлер тем временем продолжал давить на Чехословакию. Казалось, он вообще не подозревал, что в высших военных кругах готовится какой-то переворот. Настроенный на захват Судетской области и, возможно, других чешских территорий (с согласия Британии и Франции или без него), он в начале сентября проинформировал Кейтеля и Браухича о планируемом вторжении. Операция должна была начаться месяцем позже. Запуганные руководители Чехословакии уступили. 7 сентября президент Эдвард Бенеш вызвал судетских лидеров и пообещал полностью удовлетворить их требования. «Боже мой, – сказал один из них, – он дал нам все!»[130] Однако нацисты жаждали военного конфликта и с каждым днем становились все более агрессивными. Немецкие выпады против Чехословакии достигли новых высот, геббельсовские заголовки кричали о чудовищных зверствах чехов по отношению к судетским немцам. 10 сентября Геринг, как будто разогревая аудиторию перед роковой речью Гитлера на партийном митинге в Нюрнберге, обрушился на Чехословакию: «Обломок нации неизвестного происхождения постоянно подавляет культурный народ… Мы знаем, кто за этим стоит: Москва и еврейско-большевистский дьявол»[131].

Американский журналист Уильям Ширер, который находился в те лихорадочные дни в Праге, встретил мрачного Эдварда Бенеша, прекрасно понимавшего, что его загнали в угол. Да, Чехословакия располагала сильной и решительной армией, укреплениями и современными военно-воздушными силами, но вряд ли она могла выстоять при нападении рейха. Более того, после аннексии Австрии гитлеровская империя окружила чехов с трех сторон. Ширер писал, что и вокзал, и аэропорт «были заполнены евреями, которые искали способ перебраться в более безопасные части страны»[132].

Невилл Чемберлен, верный своей политике умиротворения, по-прежнему надеялся на разумный компромисс. 14 сентября Гитлеру была доставлена срочная депеша с Даунинг-стрит: «Ввиду того, что ситуация становится все более критической, я предлагаю немедленно приехать к Вам, чтобы попытаться найти мирное решение. Могу прибыть самолетом и готов вылететь завтра. Пожалуйста,