Джек остановился, и Салли наконец заговорила:

– Почему?

– Почему? Ну… честь воина, вот почему. – Джек на мгновение закрыл глаза, мысленно прокручивая случившееся. – Вожак подошел ко мне, и мне пришлось действовать быстро, иначе очень скоро я лежал бы на асфальте, закрывая голову руками, а ребята колотили бы меня ногами, стремясь раскроить черепушку. Поэтому я уложил того первого типа. Прямой удар ногой в промежность, а когда он начал падать, я завалил второго, врезав ему локтем, быстро. В тот момент я абсолютно протрезвел и помню всю драку так, будто это было только вчера. Хруст, удовлетворение при виде того, как они рухнули на землю, вскипевшая кровь наполняет рассудок белым шумом – ш-ш-ш, ш-ш-ш, ш-ш-ш, долбаное сужение поля зрения, тут налетает третий тип, резкая боль, но я сцепил руки ему на затылке и бью коленом. И вот уже все кончено: эти трое валяются у моих ног, а я реву, реву во весь голос, блин, понимаешь? У меня в груди лев, рвущийся наружу. Никто не отнял у меня сапоги и не прикоснулся к моей женщине. Все кончено, я оглядываюсь назад, и Элоди стоит там, прикрыв рот рукой. Она не смотрит на шпану, она смотрит на меня, глаза широко раскрыты, словно только что отдернули занавес, показывая великого и ужасного волшебника страны Оз. Вот только за занавесом не забавный коротышка – о нет, там долбаное чудовище с окровавленным лицом, изрыгающим страшные слова, и Элоди, разумеется, убегает прочь. Она убегает, я догоняю ее и пытаюсь всё объяснить, я хватаю ее за руку, у меня нет желания сделать ей больно, но у меня кипит кровь, платье на Элоди рвется, и я застываю.

Элоди ничего не говорит, понимаешь? Она просто придерживает порванное платье на плечах, глаза превратились в огромные озёра слез, и да, это зрелище меня убило. Это зрелище загасило огонь. Я тебе это задаром скажу. Господи, как же я ненавидел себя в тот момент, твою мать! И Элоди ушла.

Ну да, я напился. Тогда я умел пить. И в тот вечер я напился. Осушил до дна свой кредитный счет. Все до последнего долбаного цента отправилось мне в глотку. Ревет музыка, я натыкаюсь на людей, проливая свою выпивку. Мигающий стробоскоп выхватывает лица, полные отвращения, полные ярости. Не успел я опомниться, как кредит иссяк и я не могу вернуться домой. Не могу себе позволить, чтобы меня отвезли, поэтому мне приходится возвращаться пешком.

Дорога домой долгая. Вот я иду, и начинается дождь. Ну конечно, как же без этого! Большой бетонный водосток вел в сторону нашего дома – вот как я находил обратную дорогу в те ночи, когда не мог позволить себе машину. Дождь льет как из ведра, и я промокаю насквозь. Теперь только обрывки – последней части того вечера. Только мимолетные вспышки воспоминаний. Помню, как пытаюсь забраться по откосу водостока, в грязи, а мимо с ревом проносится черная вода. Я слышу, как дождь барабанит по пластиковым пакетам, которыми я обернул свои сапоги. Пытаясь их защитить, понимаешь?

И последнее, что я помню – я валяюсь в грязи. Промокший насквозь. Грудь тяжело вздымается. Думаю о своей девушке. Дождь падает на мои сапоги.

На следующий день я проснулся в своей постели – каким-то образом я туда попал. Постельное белье мокрое, меня бьет дрожь. Я голый; наверное, мама меня раздела и постирала мои вещи. Шатаясь, я выхожу из комнаты и вижу сапог. Только один сапог, покрытый засохшей грязью, стоящий на кухонном столе. Мой старик уже на работе, что приносит хоть какое-то облегчение. В поисках второго сапога я переворачиваю вверх дном свою комнату, затем всю квартиру. Сапога нигде нет.

Наконец я спрашиваю у мамы, не видела ли она его, а она мне ничего не отвечает. Это причиняет боль. Более сильную, чем любые слова, которые мама могла бы мне сказать. Она всегда находила ласковое слово. Всегда предлагала миску с едой. Всегда старалась заставить меня ее обнять. Но сейчас мама не желает даже смотреть на меня, а я просто сижу за столом на кухне, голова гудит, смотрю на этот гребаный сапог.

Сижу и жалею себя, и вдруг мама стоит рядом со мной и плачет. Говорит, что я должен уйти из дома. Мой старик сказал, чтобы к тому времени, как он вернется, и духу моего не было здесь. И вот что: в тот момент я ненавидел себя и обрадовался наказанию. Решил, что получил по заслугам. Так всегда бывает после сильного пьянства, понимаешь? Ты полон ненависти и жалости к себе.

В общем, я запихнул в рюкзак кое-какую одежду и ушел из дома. Жить негде. Нет даже машины, в которой можно было бы спать. Слишком гордый, чтобы проситься переночевать к знакомому. Гордость и отвращение к самому себе, в равных дозах. Понимаешь, вся проблема быть бездомным в том, что ты даже представить себе не можешь, что это такое, пока не станешь им, а когда ты стал бездомным, ты уже не можешь себе представить ничего другого.

Джек открыл глаза, расставаясь со зрительными образами.

– В общем, потом я понял, почему мама не могла на меня смотреть. Ей не было никакого дела до этих дурацких сапог. Она думала только о том, что теряет своего сына.

Джек закончил. Салли молчала.

– Так что произошло со вторым сапогом? – наконец спросила она.

– Понятия не имею.

– Ты не пытался заглянуть в свой поток памяти?

– Нет. Бывает такой позор, к которому не хочется возвращаться. Как-то раз ночью я всё стер. Не хотел просматривать заново. Эти долбаные сапоги. Из-за них я лишился всего.

Джек спал. Когда он проснулся, местность вокруг оставалась такой же. Ему потребовалось какое-то время, чтобы сообразить, что Салли также спит. Откинув кресло, отвернувшись к окну. Двигатель ритмично гудел. Невидимые руки управляли фургоном, поддерживая скорость, подправляя рулевое колесо.

Джек закурил. Салон машины произнес голосом образованного мужчины-австралийца:

– Курение внутри личных транспортных средств запрещено. Нарушение наказывается штрафом в размере до десяти тысяч долларов или тюремным заключением сроком один месяц. Курение внутри личных…

– Прекрати этот вздор, хорошо?

– Разумеется, Джек, – ответила машина. Монотонный австралийский акцент в ее голосе исчез, сменившись чем-то интернациональным.

– Ого! – не сразу сообразил Джек. – Это ты, что ли? ИИ?

– Да.

– О!

– Скажи мне кое-что, Джек, – продолжал вслух громкоговоритель машины.

– Валяй!

– У меня есть один вопрос насчет Австралии.

Джек молча затянулся.

– Очаровательная страна. Такая непокорная, что значительные ее части остаются не