того, как все улеглось. И едва не отправился на кладбище. – Джек почесал шрам на руке. – Несколько раз был близок к тому, чтобы отправиться на кладбище. Тут папаша также был прав.

Но, понимаешь, я думаю, все это случилось из-за его сапог. Да, я был проблемным подростком, с этим не поспоришь, но в этом мире всех нас сношали так или иначе. Все дело в том, что у меня был выход. Был дом. Была мать, которая меня кормила. Была хорошая девушка. Меня только что взяли разнорабочим на стройку. Вьетнамский знакомый моего отца решил дать мне шанс.

В общем, все было хорошо, до тех пор пока не стало плохо. Исчезло бесследно. Как сон, когда открываешь глаза. Был мой день рожденья, и была та девушка, с которой я встречался. Элоди. Учился с ней в школе, хотя все эти годы практически ее не замечал. Затем вдруг она стала единственной, кого я вообще замечал. Элоди. Блин! – Джек покачал головой.

– Как-то вечером мой старик мельком увидел ее – между своими работами. Я стоял вместе с ней перед жилым комплексом, бетонный двор, одна сигарета на двоих. На меня папаша не обратил бы внимания, но Элоди – в общем, он остановился, улыбнулся и спросил, как ее зовут. Даже пошутил, кивнул на меня и сказал: «Что ты связалась вот с этим?» Со мной отец не шутил уже лет пять, а с ней он был знаком всего каких-нибудь пять секунд.

Элоди рассмеялась, а когда отец ушел, сказала: «У тебя хороший папа». Я был влюблен – ну, или что там считается за любовь в семнадцать лет, поэтому я проглотил все свои возражения и туманно выразил свое согласие. Элоди идет домой, а я возвращаюсь в нашу квартиру, и мой старик спрашивает: «Ты сегодня вечером уходишь гулять?» Я говорю: «Да», а он спрашивает: «С ней?» Опять: «Да». И тут отец говорит: «Тогда тебе лучше надеть сапоги».

И он уходит на свою следующую работу, а я как громом поражен. Мама улыбается и принимается гладить мою белую футболку. Я тупо таращусь на входную дверь, уже закрывшуюся, и мама наконец говорит: «Ну, тебе пора собираться».

Джек помолчал.

– Этот момент… Единственный момент во всей моей жизни, хоть как-то похожий на что-то нормальное. Что-то вроде соединения планет, понимаешь? Он был совсем рядом, мир обычных людей, его можно было увидеть. Вся беда в том, что подойти еще ближе так и не удалось. Этим мирам с каждым годом суждено было расходиться все дальше и дальше. Просто тогда я этого еще не знал.

Местный клуб был крутым местечком. Не в каком-то особом смысле, а просто таким же, как и любой клуб рабочего класса в любом бедном районе. Китайский ресторан, греческий ресторан, спортивный бар, танцевальный клуб, тотализатор: везде одно и то же. Ребята, ищущие возможности подраться или потрахаться. Не то, так другое. Выпивка дешевая, но разбавленная. Огромные залы, заполненные игровыми автоматами. Рядом с ними всегда разозленные отчаявшиеся люди, спустившие недельный заработок.

В общем, мы с Элоди отрываемся по полной. На ней это красивое платье, из тонкой ткани. Наверное, хлопчатобумажной. Она улыбается и смеется, и мне кажется, что это чья-то чужая жизнь, понимаешь? Это был какой-то сюрреализм. До определенного момента.

И вот эти ребята, они что-то говорят. Их трое, и они ведут себя именно так. Если видишь в этом мире счастливого человека, нельзя просто так это спустить. Особенно если это неправильное счастье. Парень счастлив с девушкой, нас только двое. Легкая добыча. Я в дорогих сапогах, Элоди в красивом платье. Ну да, блин, мы просто нарывались на неприятности.

Мы вышли курнуть. Одна сигарета на двоих, Элоди прикоснулась к моим пальцам, передавая ее. Рассмеялась над моими словами, хотя от смущения я лишился дара речи, не мог двух слов связать. Мы даже поцеловались. Господи, самое настоящее соединение планет!

Итак, мы возвращаемся обратно в бар, и я парю в облаках. Но эти подонки увидели нас, вероятно, следили за нами все это время. Маринуясь в пиве и недовольстве. Они говорят Элоди разные вещи, понимаешь? «Эй, крошка, иди сюда!» и «Узнай, что это такое – настоящий мужчина!». И, разумеется, классическое: «Классные сиськи!» И я сразу понял, что происходит. Еще до того, как они раскрыли свои рты, понял, что они хотят драки. Понял, что нужно просто пройти мимо. Пропустить все мимо ушей, потому что если ответить – это закончится только одним.

Но я говорю: «Вижу, вы трое – крутые ребята». А они выпячивают грудь и отходят от своей машины. Оглядывают меня с головы до ног и говорят: «Классные сапоги!»

Мне стало плохо. Просто плохо. Они изобьют меня, изобьют Элоди, а заодно еще и отнимут мои сапоги. В тот момент я думал только про своего старика, про то, как он отнесется к тому, если сапоги пропадут. Полное предательство, твою мать. Сбудутся все его худшие мысли о своем единственном сыне. Дело в том, что, как бы плохо тебе ни было со своим стариком, ты все равно хочешь, чтобы он тебя любил и видел в тебе что-то хорошее. Я хотел, чтобы отец меня видел.

Джек остановился, чтобы передохнуть. Выбраться из пропасти эмоций. Незачем углубляться во все это. Он вздохнул.

– В общем, я произнес перед ними небольшую речь. Я сказал: «Если вы настоящие мужчины, вы будете драться так: выставите кого-нибудь одного. Не станете играть в эти трусливые игры, стоя здесь, держа друг друга за члены, собираясь сделать то, что никто из вас не посмел бы сделать, если бы стоял один. Вы мужчины или вы трусы?»

Я уже произносил эту речь. Иногда она даже срабатывала. Понимаешь, нужно воззвать к чести воина. Нужно сделать это, потому что у этих людей больше не осталось ничего, абсолютно ничего. У них есть только их физическая сущность, как сказал бы Кол. В ней никакого смысла, никакой работы для рук. Из западни нищеты нет выхода. Нет чувства общности. Они больше не нужны своей родине. Все это смыла волна автоматизированной алчности.

Можно было понять, что мои слова попали в цель. Они заколебались, переглянулись между собой. Но некоторые люди… в общем, некоторые люди, они просто сволочи. Так устроен мир. И один из них набросился на меня, а затем к нему присоединились и остальные. А я мог бы схватить Элоди за руку и бежать. Мог бы бежать и увести ее с собой, от всего этого, однако