Я много песен наизусть знаю. Музыку разную помню. И не обязательно же петь, правда? Можно ведь в группе гитаристом быть!

– Можно, – согласился Герка, глядя на Николкины пальцы и чувствуя, как ворочается, зреет внутри одно неожиданное, но важное решение. – Даже нужно, я думаю!

Глава двадцать третья

Туман

Суперлуние было тому виной или иные природные катаклизмы, но непроглядный туман висел над горами, над озером, а главное – над Поляной художников уже вторую неделю. «Какая-то аномалия», – бурчали пленэристы, считавшие себя старожилами. Мол, сколько ездим, не было такого.

– Было как-то, было, – качал головой видавший виды График (он был из тех, кто много лет назад сам строил этот лагерь). – В тот год ещё война в Чечне началась.

– Это всё суперлуние. Обещали нам катаклизмы – вот, извольте. Но туман всё-таки лучше, чем наводнение или землетрясение.

– Наводнение тут уже произошло. Весной. Все деревни в алтайских предгорьях по пояс в воде стояли… Между прочим, «катаклизм» с древнегреческого и есть – «наводнение, потоп».

– Не человек – энциклопедия ходячая. Лучше скажи, когда это безобразие рассосётся? Как с натуры писать, если в двух шагах от мольберта холст не видно?..

Писать нельзя, зато выпивать можно. То ли от безделья, то ли от самого этого зловредного тумана вперемешку с алкогольными парами все вокруг стали раздражительные и злые.

Суеверные люди, художники стали донимать Лизу разговорами, что всё из-за того, что Будда нарушил неписаное правило. Ведь алтайский пленэр они традиционно проводили в чисто мужской компании.

– Нечего было женщин брать! Будда девчонку притащил, а сам, как крыса, свалил отсюда.

– Не в том дело, – сказал График.

– А в чём?

– Всё дело в форме!

– Что?!

– Мир – сочетание форм, понимаешь? – игнорируя скептическое молчание общества, обратился График к Лизе. – Туман – он словно развоплощает, растворяет формы. Всё становится бестелесным, невещественным. Он похож на пустоту, на Дао, в котором тонут предметы и вещи. Они истаивают, чтобы снова материализоваться в новом качестве. Это такая копилка, субстанция, в которой растворяется и из которой вновь материализуется всё сущее. Вспомни китайские пейзажные свитки…

– И люди тоже? – почему-то шёпотом уточнила Лиза. Китайская живопись припоминалась ей как-то смутно.

– Что – люди? – не понял График.

– Растворяются?

– И люди, – подтвердил он. – Только не до конца. Думаю, не та уж в нём сила, что на заре Вселенной. А потому просто маяться будут всю жизнь, недоразвоплощённые. Бедолаги…

– Так это мы бедолаги! Мы ведь в этом тумане уже который день сидим!

– Да бредни это! Не слушай его, Лиза… – сказал кто-то.

А кого ей слушать? Тех, кто считает, что это она в тумане виновата?!

Мы сотканы из снов, из вещества того же,

и сном вся наша маленькая жизнь окружена… —

с блуждающей на устах неясной улыбкой продекламировал График.

– Откуда это?

– Шекспир, «Буря»…

График к шекспировским пьесам офорты делал, вспомнила Лиза. Это говорил ей Будда. И про то, что книжные иллюстраторы среди всех художников главные интеллектуалы, говорил. Начитанные они: ведь прежде чем сделать иллюстрации к книге, они её, как минимум, прочесть должны. График – серьёзный художник. Говорят, мечтает «Божественную комедию» проиллюстрировать. Уже семь раз Данте прочитал. Набросков тьма! А офорты делать так и не начал. Не решается. Серьёзно он к этому подходит, может даже чересчур.

– А живописцы? – спросила она тогда.

– Нутряной народ, особенно если кто абстракцией занят. Нутром пишут, им читать не обязательно.

– А ты? – не отставала она.

– Я-то? А ты как думаешь? – хмыкнул он. – Правда, пока некогда графикой заниматься. – он озабоченно потёр переносицу, засмеялся грустно.

Не поймёшь иногда, то ли шутит, то ли всерьёз…

Глава двадцать четвёртая

Тили-тили-тесто…

Взрослый, самостоятельный, опытный. Впрочем, Лиза никак не могла до конца разобраться, радует её или смущает то, что Будда намного старше. Бывало, так и распирало от гордости, но иногда, напротив, становилось мучительно-неловко. Как во время той мимолётной встречи на ступенях Вознесенского спуска.

Это было весной, в конце апреля. Ещё лежали на тротуаре подле супермаркета съёжившиеся, покрытые чёрной коркой сажи остатки сугробов, и маленький сутулый дворник-таджик размеренно долбил их большой лопатой, и туго хрустел разбросанный прямо под ноги прохожим зернистый, похожий на груды крупного стеклянного бисера снег…

Но уже пахло весенними дальними далями, а бледный купол неба стал просторнее и выше. Как будто сумрачный город откинул наконец в сторону тяжёлое, дымное одеяло зимы и с наслаждением, полной грудью вдохнул влажные, откуда-то с Атлантики долетевшие ветры.

– Чувствуешь, будто морем пахнет? – спросила Лиза Будду.

Она шла закинув голову в небо и непринуждённо балансировала, цепляясь пальцами за рукав его полупальто. Ловила восхищённые взгляды и была безусловно счастлива тем, что уже вторую неделю её провожает из школы до дому столь солидный «кавалер».

Будда втянул носом воздух, кивнул и снисходительно улыбнулся.

– Осторожно! С-скользко здесь, – заботливо предупредил он.

По лестнице, круто взбирающейся на Вознесенскую горку, бодрой рысцой спускались двое: спортивного вида дядька чуть старше Будды и его молодая копия – симпатичный паренёк в наушниках и жёлтой хипстеровской куртке.

Внезапно старший издал радостный возглас, и они с Буддой кинулись друг к другу с распростёртыми объятиями. Паренёк тем временем с интересом взглянул на Лизу, вытащил из уха наушник, улыбнулся приветливо.

– Да вот, приехал своих навестить. Внука им привёз, – гордо сообщил спортивный, кивая в сторону мальчишки.

– Это твой, что ли? – Будда аж присвистнул от удивления. – Ого!

– Вот и я говорю – ого! Видишь, выше меня скоро будет! Быстро дети растут. А ты-то как? Поди, дети уж взрослые? У Федьки – у него тоже такая красавица вымахала! Помнишь ведь Фёдора? Ну вот, встретил его вчера. – дядька с интересом посмотрел на Лизу, потом на Будду. – Твоя, что ли? Что-то не очень похожа… Глянь, мой-то просто копия! Так твоя, не?

– Моя, моя. – Будда обнял Лизу за талию, демонстративно чмокнул в щёку. – невеста моя!

Услышав про невесту, мальчишка изменился в лице, вытаращился на Лизу, позабыв о всяких приличиях. Лиза отвернулась, чувствуя, что краснеет.

Будда говорил ещё что-то, смеялся, приглашал дядьку во вторник на открытие выставки, обменивался с ним визитками. Лиза не вникала. Она спряталась за спину Будды от внезапно поднявшегося ветра. Мерзкого, промозглого, пронизывающего до костей…

Наконец они распрощались. Парень сдержанно кивнул ей, двинулся вслед за отцом, засунув обратно в ухо наушник, с видом