Глава двадцать седьмая

Дорога

Денег у неё было впритык. Хватило бы только на автобусный билет до города, не дальше. И ещё совсем немного осталось бы на еду. Она рассчитывала на каких-то маминых знакомых в городе, лишь бы те не оказались в отъезде. А пока решилась ехать автостопом.

Просто выходишь на дорогу и голосуешь, то бишь «стопишь» – энергично, с улыбкой на лице. Характерный жест автостопщика – вытянутая рука, четыре пальца в кулаке, а большой поднят вверх. Так показывают – у меня всё «ок!».

У неё не всё о’кей. У неё мало денег, до дома три тысячи километров, родители далеко, ни о чём не догадываются, на Поляне художников туман, и лучше пусть он там ещё неделю провисит. Из хорошего: опять же родители ни о чём не догадываются, и на поляне туман и связь отсутствует, так что, по крайней мере, никто не рвёт на себе волосы и с полицией её не ищет. У неё не всё о’кей. Она хочет есть и несколько дней не ночевала в нормальной постели, но за стремление к независимости приходится платить.

Поэтому слёзы вытерты, голова бодро вздёрнута. Улыбайся, Лиза! Шире! Ты – сплошной позитив, иначе никуда не уедешь, проторчишь на обочине до заката.

Ночевать под открытым небом плохо даже летом. А если дождь, а если с грозой?.. К тому же вместо старых добрых стогов сена на полях теперь твёрдые рулоны-«тюки». Лиза поковыряла один. Его и вилами не растеребишь, не то что руками. Так что «и под каждым ей кустом был готов и стол и дом» – это точно не про неё.

Ага, сработало! Хлопает дверца, притормозившая «девятка» трогается с места.

«Закон автостопа: тебя везут – ты развлекаешь водителя разговорами. На дальнем маршруте ты платишь за проезд общением, разными прибаутками, рассказами из жизни, новостями, позволяющими шофёру не заснуть», – объяснили ей ребята-автостопщики.

И Лиза старалась как могла. Одному водителю пересказывала вкратце трилогию Толкиена. Со вторым обсуждала проблемы пчеловодов и опасности завоза пчелы-узбечки: наслушалась баек про пчёл-каннибалов, и теперь по окрасу смогла бы отличить «узбечку» от русской пчелы. «Среднерусская пчела – тёмная шатенка, а „узбечка“ – рыжего окраса». – «Как ты? Под кепочкой-то не видать», – сказал второй. Лиза улыбнулась, но «кепочку», а точнее, бандану с козырьком снимать так и не стала. Она старалась избегать ненужных расспросов.

Третий – тот, что вёз фляги с собранным по окрестным деревням молоком, – попался молчун, он ничего не расспрашивал и не рассказывал. Он слушал, как девчонка поёт песни.

Было жарко. Над раскалённым шоссе висели миражи. Казалось, впереди вода: светлая, блестящая. В ней, дрожа, отражались фары идущих навстречу фур и легковушек. Но стоило подъехать поближе – видение пропадало, под колёсами оставался сухой, тёмный, нагретый солнцем асфальт.

Лиза глядела во все глаза, улыбалась восторженно. Ей нравилось путешествовать. И петь она любила.

Глава двадцать восьмая

Дедлайн

Коварная Людвиговна, заявив во всеуслышание: «медработник я или нет!» (с каким-то там едва ли не трёхсотлетним стажем, столько люди вообще не живут, только черепахи Тортилы), не отпустила Герку «на дорогу» и на второй день, хотя времени у него и так оставалось в обрез. Только на третий день «маляр-дизайнер» был наконец выпущен из Людвиговнина «изолятора».

Людвиговна вручила ему вместо плотной рабочей куртки старую рубашку дяди Игоря – ветхую, с прорехой в боку. «Ничего, это для вентиляции, зато не жарко и от солнца закрывает». А ещё собственноручно нахлобучила Герке на голову Николкину детскую панаму («у неё хоть поля, а у кепки твоей никаких полей нет и в помине») и не велела снимать ни при каких обстоятельствах. Герка не спорил, взяв пример с Николки, – тот на все ворчания Станиславы Людвиговны только кивал и соглашался.

Потом Герман выработал для себя простые правила. Начинать с той стороны, где тень, и по мере движения солнца перемещаться вдоль рабочей плоскости по теневой стороне. Людвиговна надоумила его брать с собой пятилитровую канистру воды. Он стал делать перерывы почаще, уходить в тень, умываться и обливать голову. Да и к запаху краски постепенно привык.

К полудню всё равно начиналось пекло. Герка с наслаждением стаскивал заляпанные краской перчатки, умывался и, спрятавшись в тени остановки, обедал. Хрустел свежим пупырчатым огурцом. Счистив с деревенского яйца, сваренного вкрутую, пёструю коричневую скорлупу, солил крупной солью тёмный желток, закусывал варёной картошкой, сгрызал морковку и несколько карамелек на сладкое, вдоволь запивал всё водой и, отдуваясь, отваливался на спину…

Гудели шмели, стрекотали кузнечики, шелестел ветер. Коршуны парили в вышине. В оставленных ими старых гнёздах, кстати, иногда селятся неумёхи неясыти. «Архитектор птичьих гнёзд»? Хм!.. И да, и нет. Здесь, под алтайским необъятным небом, Герка неожиданно для себя понял, чем ему стоит заняться в будущем. Это успокоило. Это внесло в его жизнь ясность и смысл.

Архитектура в стиле био-тек. Вот это тема! Точнее, темы тут сразу две, и между ними он, как глупец, до сих пор разрывался. Оказалось, разрываться совсем не обязательно. Художник и строитель, который изучает живую природу и, подражая ей, придумывает дома, в которых хочется жить. Словно рассыпанные кусочки картонных пазлов сложились вдруг в одно целое. Осиные соты и круглый дом из бетонных колец, гнёзда для неясытей и тележный мост, воздушные замки из грибов-дождевиков… Решено, он займётся бионикой! Вокруг целый мир, а в кармане блокнот, и очень кстати, что в нём ещё остались чистые листы! Эх, поскорее бы рассказать об этом Лизе…

Герка вскочил на ноги, раскинул руки. Парусом вздулась на спине старая дядина рубашка. Это алтайский ветер, упруго толкая Герку в грудь, пел, звал встать на крыло.

Под конец Геркиной остановочной эпопеи дядя приехал – свозить Станиславу Людвиговну в город, к дантисту. У той сломался протез, и от этого разболелась челюсть. Она два дня маялась, толком не ела. Полоскала травами, но ромашка и шалфей не шибко помогали, пришлось поехать к стоматологу, в город. Тем более что шалфеем вставную челюсть не склеишь, как ни старайся.

Так Николка с Герой на пару дней остались вдвоём.

В самый последний день перед сдачей объекта Николай напросился «на дорогу». Мол, скучно дома-то одному, а так он помогать будет. Только толку от него было немного, напротив: то ведро с красной краской