Будда звал, как и договаривались, погулять вместе по парку, но Лиза ринулась сразу домой. Они не ссорились, нет, но тот апрельский вечер оказался безнадёжно испорчен.

Зато он был взрослый, известный и талантливый. Ни у кого из её одноклассниц не было такого. И ему нужна была умная, образованная и красивая жена. Лизу он считал умной, красивой и даже начитанной, а её образование – делом наживным, за него он уже активно взялся. Намерения у него были серьёзные, далеко идущие.

Лиза, разумеется, не против образования, она и без подсказок Будды собиралась после школы учиться. А вот замуж сразу после школы не очень-то хотелось: было страшновато, что ли. Ей пока и с папой жилось неплохо…

К Лизиному большому облегчению, с официальным предложением руки и сердца у Будды в первый раз ничего не вышло. Уф! И в том невольно оказался виноват Герка. Надо же было позвонить как раз в тот момент, когда жених громко и взволнованно прочистил горло, дабы начать торжественную речь в присутствии Лизиного папы.

– Кхм!.. Эээ… Гррг-кхм!.. Илья Геннадьевич, я х-хотел вам с-сказать, что мы с Лизой… Кхм!.. Уфф!.. Лиза, иди же сюда, ну что т-ты там…

Запиликало.

– Ой! – извиняющимся голосом произнесла Лиза, расширенными глазами глядя на номер, высветившийся на экране мобильника. – Извините. Я сейчас. Минутку.

Она поднесла ухо к трубке. Слушала какое-то время молча, кусая губы. Потом кивнула и выдохнула только одно слово:

– Да!

– Лизавета, кто это? – привстал с табуретки папа.

– Лиза, к-куда ты? П-постой, а как же?..

– Я сейчас. Я ненадолго. Мне очень нужно!

– Лиза, да что случилось?

Бухнула на сквозняке входная дверь.

Лизин отец и Будда посмотрели друг на друга. Илья Геннадьевич развёл руками.

Если б они подошли к окну, то увидели, что внизу, рядом с вытоптанной клумбой, стоит, нервно переминаясь с ноги на ногу, долговязый темноволосый мальчишка, задрав голову к окнам второго этажа и всё ещё прижимая мобильник к уху.

Она опрометью сбежала по ступенькам во двор, оставив Илью Геннадьевича в компании с растерявшимся женихом и его букетом: Будда приволок цветы, с маниакальным упорством соблюдая все формальности, хотя известно было, что через полчаса они уезжают, и куда, спрашивается, этот букетище теперь девать? Только если соседке Белле Николаевне отдать…

Последние полчаса до отправления в дальнюю дорогу до Москвы они провели вдвоём с Геркой. Потому что нужно же было помириться, нельзя, немыслимо было уехать вот так…

А Будда, в конце концов, тоже собирался переезжать в Москву, и с его пока совсем неуместным предложением можно было разобраться чуть позже.

Герка взял Лизу за руку и привёл к универу. Торец голубой, поблёскивающей мелкими бликами университетской стены скрывали спустившиеся почти до земли ветви ясеня и плотные, желтовато-белые кисти цветущей рябины.

Герка с сосредоточенным видом раздвинул ветви. Лиза ахнула. В просвете показалось обрамлённое густыми соцветиями девичье лицо. Её лицо. Слегка спутанные ветром волосы, открытая улыбка, лёгкие крапинки веснушек.

Это была мозаика, настоящее мозаичное панно, выполненное с Геркиного фото. Месяца не прошло, как, гуляя по городу вместе с Лизой, он снял их общее отражение в витрине. Его лицо было закрыто фотокамерой (Герман, как и полагается фотографу, смотрел в глазок объектива).

У Лизы даже сбилось дыхание, когда она увидела сюрприз.

Она не ожидала. Такого – точно не ожидала. По взрослым правилам ухаживавший за ней Будда был серьёзный человек и известный художник, а Герка был ровесником, мальчишкой, немного балующимся стрит-артом. Герка не звал её замуж, не опекал, как маленькую, не давал советов, как дальше жить, не обещал поездок на биеннале. Просто был своим в доску. И с ним, в отличие от Будды, никогда не было скучно. И тревожно не было. Можно было быть собой, болтать заведомые глупости, не обязательно «тянуться» и чему-то там соответствовать.

Он явно не умел и не любил лукавить, а потому честно признался, что мозаика их общая со Шмелём придумка, а уж воплощение её – полностью Шмелёвых рук дело. Мог бы и смолчать, но выложил всё без утайки. Зато промолчал о главном. Однако и без слов всё было ясно.

Нужно было уезжать. И Лиза с папой уехали.

Чуть позже и Будда уехал вслед за ними. Он и в Москве был всё время рядом: у художника насчёт Лизы были серьёзные намерения. Терпеливый, методичный, Будда был не из тех, кто бросает начатое на полпути. Наверное, все эти качества достойны всяческого уважения. Безусловно, достойны. И всё же…

Глава двадцать пятая

Реставратор птичьих гнёзд

Ночью недоразвоплощённая туманом Лиза, куковавшая в двухместном летнем коттеджике одна, не спала. Маялась, как и предсказывал График. Жгла свет, глядела в дощатый потолок. Коттеджики здешние были когда-то построены художниками собственными силами, по экспериментальному проекту. Высокие полотнища деревянной двускатной кровли спускались до самой земли и служили одновременно боковыми стенками. С одного треугольного торца было окошко, с другого – фанерная входная дверь. Внутри у каждой наклонной стенки стояла самодельная низкая кровать, а между ними столик-тумбочка. У самого входа были прибиты крючки для верхней одежды. Вот и вся обстановка, не считая двух книжных полок и электрической лампочки.

Лизе нравилась эта простота, и слегка потемневший за два десятка лет деревянный потолок, уходящий круто вверх, и стойкий запах состарившегося дерева. Ей нравилось, что от постели до двери было два шага и ранним утром можно было распахнуть дверь на певучих петлях, выйти на крыльцо прямо в пижаме, потянуться и сделать вдох, большой, как глоток.

Кто бы точно эти домики оценил по достоинству – это Герман. Она вспомнила их июньскую вылазку – на великах, за Берёзовский прииск, к дому из колец. Тот был круглый и бетонный, а эти треугольные. Или нет, треугольник – он плоский. Она наморщила лоб, вспоминая школьный курс геометрии. Пирамида или… ах да! Призма! Призма в тумане.

Всё туман да туман, а тогда было солнечно, ветрено, весело. Отличный был день – первый день этого лета. Экскурсия к дому из колец, потом необъятные Пески, хохочущие чайки, чумной, бешеных красок закат.

Позже, уже к вечеру, пришла эсэмэска от Будды. Герман, весь день оживлённый и разговорчивый, сразу примолк. Правда, замолчав, он не отстранился, остался рядом. Словно просто сделал шаг назад. Так отступают танцоры в классическом балете – за круг света, очерченный софитами, пока партнёрша в нём крутит