фуэте. Стоят, само достоинство и честь, преданно ждут своей минуты, готовые к очередной поддержке. Белла Николаевна говорила им, девчонкам, – классический балет – модель жизни.

Разумеется, идеальная модель…

Актуальные художники, с которыми её познакомил Будда, не строили идеальные модели, напротив. Но с ними было по-своему интересно. Они были люди увлечённые и в большинстве своём совсем не меркантильны. Деньги им были нужны на еду и новые проекты. Иногда интересные, иногда какие-то мутные и беспомощные, иногда позитивные, иногда шокирующие и даже отталкивающие. У каждого тут был свой сверчок в голове. Сложные, болезненно самолюбивые и чувствительные, зато они видели то, что другие не замечали, и часто в своих работах предсказывали будущее. Увы и ах! Далеко не всегда эти предсказания были радужными.

«Художники – немножко одержимые. Близким, тем, кто с ними рядом, надо быть к этому готовыми. Но если любишь, тогда всё нипочём», – сказал Лизе График, имея в виду её и Будду.

Лиза отвернулась. «Если любишь…» Вот в том и дело! Она всё время мучилась, потому что исходила из странного, навязанного откуда-то извне ощущения, что «тебя любит не кто-нибудь – Художник, а ты, малявка, эгоистка и себялюбивая дурочка, не ценишь своего счастья, выкаблучиваешься, ревнуешь его к его искусству, выставкам, поездкам, к лекциям о себе самом»…

График в конце концов её понял.

– Всё на сегодня, Лизанька, – объявил он ей нынче вечером, в конце очередного сеанса, и что-то опять пошутил про прекрасную леди: – My Fair Lady, к-хм-м! эм-м-м!

Лиза смотрела на уроках английского мюзикл «Моя прекрасная леди», так что про Элизу Дулитл всё поняла и оттого слегка скривилась. Ей эти сравнения были не по душе: Лиза, как бы того ни хотелось Будде, никоим образом не соглашалась признавать себя Элизой Дулитл, а Будду – своим Пигмалионом или профессором Хиггинсом, это как вам угодно.

– Возможно, девочка, ты права, – вдруг сказал График, глядя в её тут же омрачившееся лицо. – Любит ли он тебя – это, конечно, важно. Но ещё важнее, любишь ли его ты.

Она облегчённо улыбнулась, расправила уставшие от неподвижности плечи. Вот оно! Так упрямо настаивавшая на своей независимости, она почувствовала наконец себя по-настоящему свободной. Ото всей этой дурацкой околосвадебной канители, от обязательств, которые вроде и не давала никому, от смутного чувства вины за чьи-то неоправдавшиеся надежды. Словно прилипшую паутинку смахнула с лица.

Лиза вздохнула, пошарила под матрасом. Там, в шуршащем пакетике, были припрятаны конфетки на чёрный день. Сунула в рот яблочный леденец, выключила свет, залезла под спальник и снова стала думать о Германе. Поразительный человек! После школы подумывает стать… реставратором птичьих гнёзд.

Сама Лиза этим летом впервые услышала о такой профессии. Сначала подумала – розыгрыш. Но Герка не шутил! Он рассказал ей, что есть такой заповедник на Урале – называется Бажовские места. Там живёт бородатая неясыть. Она не умеет вить гнёзда, поэтому занимает чужие, канюков или коршунов например. И каждый год сова селится в одно и тоже гнездо, которое через несколько лет естественным образом приходит в негодность. Но чинить гнёзда неясыть не умеет! И тут на помощь приходит редкий специалист, который умеет вить гнезда для неясытей.

Реставратор птичьих гнёзд, почему бы и нет!

Он вообще не перестаёт её удивлять. Фантазёр и мечтатель. Ей не хватает именно его. Его фотографий, его придумок, всех этих смешных картинок и неожиданных ссылок, присланных по скайпу. А главное – тёмных, мечтательных, иногда каких-то совсем нездешних глаз.

Лиза разгрызла яблочный леденец. Глаза её весело блестели в темноте: за окном был туман, зато в голове – полная ясность.

Глава двадцать шестая

Леди исчезает

Утром, как и всегда, она пошла к озеру – умыться. По-прежнему стоял непроглядный туман. Сквозь его пелену виднелся лежащий на земле оранжевый полог – ребята, приехавшие неделю назад автостопом и вставшие по соседству, сворачивали палатку.

– Привет! Уходите?

– Уходим, – подтвердил один, модно стриженный, с пирсингом под нижней губой.

Он выдернул лёгкие дюралевые колышки, растягивавшие днище, и теперь счищал с них влажную землю, чтобы аккуратно сложить в небольшой капроновый мешочек. Потом, свернув туристский коврик широким рулоном, натянул на него рюкзак. Получился мягкий упругий короб, внутрь которого парень стал проворно укладывать снаряжение.

– Что, так погоду и не дождётесь?

– Еда кончилась. Сколько можно сидеть! Нам главное – на дорогу выйти, там не заплутаем. Бывалый автостопщик на трассе не пропадёт.

– Мне б тоже на дорогу выйти, – вдруг сказала она, глядя, как ловко он умещает в свой рюкзак разнообразные предметы, вынутые буквально из тумана. – Ребята, можно я с вами? До дороги, а?

– Мы уже почти собрались.

– Я мигом!

– Ладно, валяй! Пятнадцать минут у тебя есть.

Лиза уложилась в десять. Зря она, что ли, столько лет занималась балетом?! Танцоры с детских лет приучены делать всё чётко, быстро и организованно. Только конфетки забыла – яблочные леденцы, те, что под матрасом…

My Fair Lady, вопреки обыкновению, утром не заглянула к нему на чай с сушками. График высунулся наружу. Опять видимость почти нулевая, руку вытяни – ладонь уже не видно. Он поёжился, накинул на плечи свой пёстрый свитер с заплатками на локтях и побрёл к её домику. Деликатно постучав, отворил незапертую дверь, заглянул в опустевший коттедж – никого. Ушла. Недалеко, потому что в шлёпках. Если бы далеко собралась – надела бы кеды. Да и какого лешего бродить в таком тумане? Правда, до озера они наконец сообразили перебросить верёвку с флажками. Закрепили один конец у крайнего коттеджа, а другой у валуна на берегу, чтобы, придерживаясь за неё, не забрести не туда.

Зачитавшись, второй раз он заглянул к Лизе ближе к обеду. Кеды с крыльца исчезли. Шлёпки с ромашками тоже. График озадачился. Надеть сразу две пары она не могла. И в домике было совсем пусто. Исчезли ветровка с крючка и спальник с кровати, исчез рюкзак. На голой тумбочке – записка.

Он прочёл, кивнул, мысленно пожелал ей счастливого пути. В отличие от него самого, её дорога только начиналась, и он немного завидовал её бесшабашной решительности. Юность. Мятежная, уверенная в себе… А он?

Земную жизнь пройдя до половины,

я очутился в сумрачном лесу…

Сквозь туман он побрёл обратно к себе. Он думал о Данте. О том, что пора. Что решено наконец. Что, если и теперь, вернувшись в свою городскую мастерскую, не