Герочка спал, Николка ушёл за новой порцией простокваши к тёте Маше, (своя-то ещё вчера вся кончилась), да, видать, и застрял там с концами у телевизора, а Людвиговна всё говорила и говорила.

Горевала за всех сразу. За Герочку, за Николку, за Игорька. Вспоминала покойного мужа. Потом принялась плакать о том, что не привозит Игорь на дачу Маришку, бабы-Стасину внучку. Сама же себе объясняла:

– Ну что ж ты хочешь? Вот помнишь, как новая Игорева подружка узнала, что у него сын-инвалид? Тут же отношения расстроились: „Я думала – ты свободен, а у тебя семеро по лавкам!“ Семеро! И всего-то один, и за тем я присматриваю…

Следующая была разведённая, с четырёхлетней дочкой. Та Людвиговне не сильно нравилась: очень уж бойкая. Зато не чинилась, ходила в гости, свою девочку приводила (дома-то присмотреть больше некому), даже оставляла с бабой Стасей, чтобы им с Игорем в кино или на концерт сходить. Людвиговна не возражала и девчушку привечала – дитё же. Играли они с Николкой вместе. (Людвиговна этому радовалась: на вид-то был уже большой, а соображение как у мальца. Родители маленьких детей реагировали болезненно. Опасались, а может, брезговали. Поэтому Людвиговна предпочитала с Николкой на детских площадках не гулять.)

Но однажды всё закончилось. Разыгрались в Серого Волка и Красную Шапочку. Шапочка от Волка убегать стала, а Волк догонять. Догнал, да вдруг как тяпнет Шапочку чуть пониже спины. Укусил! Та как завоет! А за ней и Волк с перепугу зарыдал. Рёв стоял!.. Больше уж и не приходили.

Третьей своей подруге Игорь Николку вообще показывать не стал. Они с Наташей уже Маринку ждали, а он всё про старшего своего сына молчал. Едва ли не перед загсом признался да Николкино фото показал.

Людвиговна тоже помалкивала. Хотя и думала: «Слава богу, что те две сразу сбежали!» Не зря же говорят: «коней на переправе не меняют».

А у Игоря с Наташей Маришка родилась. Светловолосая. Хорошенькая. Людвиговна скучает по внучке, зовёт их в деревне пожить, а Игорь всё не едет, всё дела какие-то мешают. Обмолвился как-то: «Да неинтересно им тут, мать. У вас тут и интернета толком нет – даже мультики не посмотришь…»

Как это малому ребёнку в деревне да неинтересно? Тут вон и курочки, и коровки, и сверчок за печкой, морковка прямо с грядки. И малина с куста. И молочко парное. И воздух, выхлопными газами не отравленный. Они бы с Маришкой и цветы вместе сажали, и пирожки пекли. Вышивать бы Людвиговна внучку научила. И гладью, и крестиком. Куклам бы платья шили…

Вон и леечка пластмассовая детская под скамейкой на веранде стоит, выцветает. Уже который год Маришку ждёт. Людвиговна как-то купила, ждала, надеялась – приедут, будет малышка цветы поливать. Детки любят поливать. Игорёк любил, и Николка любил. Им и просто в воде побултыхаться – счастье…

Николка уж взрослый и то норовит поплескаться в детской цинковой ванне, что испокон веков стоит под старой яблоней. Набирает с утра из шланга, а ближе к вечеру лезет в тёплую, нагревшуюся за день воду. Плюхнется, расплескает вокруг. Лицо довольню-ю-ущее, лапы сорок второго размера кверху выставит: не лезут в ванну-то – коротковата. Это Мариночка целиком бы поместилась. А Николка сидя едва входит. Вырос.

На бытовом уровне он вменяемый вполне. Малышей любит, бережно с ними, ласково, даже с незнакомыми норовит конфеткой поделиться. Ему бы брата или сестру рядом, чтобы заботиться было парню о том, кто послабее и помладше. Для него это ох как важно!.. А когда-то и Людвиговны не станет. Кто ж его тогда любить-то будет? А он – кого? Без любви и заботы – что за жизнь? Прозябание…

Игорь всё какие-то предлоги ищет, чтобы своих сюда не возить. Наотрез не отказывается, каждый раз обещает, но всё никак, всё никак… Один приезжает. И каждый раз веские причины находятся. Да только Людвиговна знает: что в жизни человеку хочется, то у него и получается, а чего не хочется – так на то сроду ни денег, ни времени, ни сил не найдётся…

А может, и хочется Игорю, может, и хочется. Да только, видать, боязно. Боится в очередной раз всё потерять. Зря, конечно. Но как тут убедишь в обратном. Так и живут. А Людвиговне и Николку бедного жалко, и Игорька своего… «И Герочку то-оже-е-е жаль…»

Людвиговна ещё немного поплакала, наконец умолкла, высморкавшись в платочек. Сняла видавшую виды, когда-то давно слегка объеденную соседской козой соломенную шляпку (Николка, дурачок такой, ещё маленьким ту бедовую козу шляпой кормить пытался), ладонями пригладила растрёпанные космы, водрузила шляпку обратно. Увидела сквозь колючие ветки Николая: ба-а! Неужто явился – не запылился? Точно, он: маячит своей жёлтой бейсболкой подле грядок с горохом.

– Николка, не рви горох! – затрещала кустами, подала свой основной голос Людвиговна. – Я вам с Герой уже говорила: горох не трогать!..

Николка вздрогнул, поздно сообразив, стянул бейсболку, оглянулся виновато:

– Ой, ма, вот ты где. Ну да, ну да… Ма, ну я это, я в принципе – чуть-чуть. Мне для дела.

– Какого ещё дела, выдумал тоже!

– Хорошего… мне для хорошего. Ну да, ну да. Для хорошего, ну а как…

– Ну, забормотал своё… Ни-ни, не вздумай! Гороха и так нынче мало. Дай вырастет немного.

– Людвиговна, иди-и, новости начали-и-ись! – прокричала из-за забора голосистая баба Маня.

Людвиговна, не дослушав про Николкино «хорошее дело» (как маленький лукавит, а просто, видно, гороху хочется. Вот ведь любит горох, страсть как любит!), погрозила ему пальцем и пошла к соседке смотреть по телевизору вечерние новости, а может, и кино какое следом…

Глава двадцать вторая

Суперлуние

Герка докрашивал третью остановку и очень спешил. Вдруг над головой вспыхнуло, словно стоваттное солнце взорвалось.

– Гер, ты спишь, что ли? – спросил извиняющийся шепелявый басок.

Верхний свет тут же погас, щёлкнул выключатель неяркой настольной лампы.

Герка открыл глаза, поморгал, ошалело уставился на стоящего над ним Николая. Выходило, что остановку-то красил во сне. Так с ним бывало в учебный год, по утрам, перед школой: кажется, давно уж встал, оделся, умылся и даже зарядку сделал, а потом обнаруживалось, что по-прежнему лежишь под одеялом, и всё остальное лишь сон между звонками будильника…

Приснилось! Ни вторая, ни тем более третья остановки не окрашены совсем, а он диван пролёживает! Сроки поджимают – вот и снится. Впрочем, полторы недели у него всё-таки в