Герка тут тоже не бездельничал. Помогал Людвиговне понемногу. Набирал воду в бочку, отмерив по минутам время работы насоса («на ладан дышит, как бы не перегрелся!»). Поливал капусту – с ухмылочкой, вспоминая римского императора Диоклетиана. Тот когда-то плюнул на всё, оставил Рим, дал дёру в провинцию и посвятил остаток жизни выращиванию капусты и цветов.

Герка волочил по бетонной дорожке чёрную блестящую змею резинового шланга и надменно бормотал стихи про то, что лучше жить в глухой провинции у моря. Правда, моря тут не было, только бурный каменистый Чарыш, купаться в котором было то ещё удовольствие. И уж точно никто не приезжал из города к маралихинскому Диоклетиану с уговорами вернуться. Да Герке оттуда даже не звонили, разве родители иногда…

Но капуста обещала вырасти о-го-го! Ей главное, чтобы поливали. И Герка поливал. И огурцы, и морковку, и свёклу, и укроп с петрушкой. И цветы, высаженные у крыльца, тоже поливал. Собирал с картошки колорадских жуков. Бегал в магазин за хлебом. Безропотно чистил картошку (уж лучше картошка, чем мытьё посуды в тазике или прополка). Последнего он старался избегать, хотя дома ему было строго-настрого наказано всячески помогать Станиславе Людвиговне. Впрочем, Людвиговна особо не настаивала. Воды и дров для бани натаскал – и на том спасибо.

Она скорее была бы рада, если б Герман с Николкой побольше времени проводил. Герка это понимал, но обществу докучливого Николки всё-таки предпочитал уединение. Быстренько переделав немудрёные поручения, он ускользал незаметно. Сбега́л «на гору».

Глава шестнадцатая

Морфинг реальности, кое-что о нём

«Горы» вокруг деревни были со всех сторон. Для холмов, пожалуй, они были высоковаты, а для настоящих гор, по мнению Герки, недостаточно высоки и скалисты. Одно слово – предгорья. Зато, если взобраться на них, на горизонте открывались настоящие горы, и от вида их синих, даже в июле покрытых снегом вершин захватывало дух.

Эх, поснимать бы! Такая там вокруг красотища! Вот только, к огромной досаде Герки, оказалось не на что. Уже в Маралихе он обнаружил, что пропал его фотоаппарат, довольно дорогой, с хорошей оптикой, полученный в подарок от родителей ко дню рождения. Последний раз Герка держал его в руках в поезде – пролистывал так и не удалённые с флешки снимки. Место не лишнее, но жалко было удалять эти кадры. Специально лучшие оставил – чтобы иногда вот так полистать, вспоминая первые счастливые дни этого лета. Посмотрел тогда, повспоминал да и под подушку фотокамеру сунул.

Потом были долгие стоянки на больших станциях, и почти все, кто был в вагоне, выходили подышать на перрон, и Герман тоже. А ещё он часто и подолгу торчал в тамбуре… Вот и стянули, пока хозяина на месте не было.

Герка представил себе, что сказал бы на этот счёт Шмель. Точно что-нибудь нецензурное. И рожу его представил. Родительские лица Герка даже представлять боялся – стыдно было до жути! – а Шмелёву свирепую физиономию – легко.

У Шмеля такого клёвого фотоаппарата не было. Но если б был, у него бы не стянули! Он не такой раззява! Шмель практичный. Деловой этакой перец. Давно Герке твердил: «Заведи себе аккаунт в ЖЖ. Выкладывай фотки. С такими снимками ты в два счёта станешь топовым блогером, по миру поездишь, знай себе снимай и рассказывай про путешествия. Покруче своего острова Гамильтона места посетить сможешь. В Антарктиду, например, сгонять – слабо́?»

Герка в ответ только плечами пожимал и блог заводить не торопился. Хотя дружеская похвала грела. Чего уж там! Лизе тоже нравились его фотографии. Даже Будда одобрял Геркины опыты, советовал после школы в художественном учиться.

«А ну его, этого Будду!» – тряхнул головой Герка. Своя голова на плечах имеется. Да и фотоаппарата у него теперь всё равно не было…

А может, так и лучше – без камеры. Когда с фотоаппаратом, ты как охотник. В тебе есть цель, азарт. И ты с жадностью искателя сокровищ размениваешь впечатления на отдельные кадры. Да, на очень красивые кадры. Но иногда хочется просто быть! Принадлежать бесконечности. Обнимать мир. Ощущать, что от пяток до макушки ты пронизан ветром и солнцем…

Мимо забора, у которого весь день стояли телята, мимо гусей в луже у сельпо, мимо калитки с голубой подковой, откуда неизменно доносился сердитый лай, Герка выходил к деревенской школе. Там его встречали лебеди, вывернутые из подрезанных автомобильных покрышек, – народное творчество, украшение газона маралихинской деревенской школы.

Герка недоумевал: на фиг, спрашивается, тут эта резиновая птица, когда мимо настоящие, живые красавцы бегают – те же гуси, петухи и прочие курицы. Лично на него лебеди из шин наводили мрачные мысли о ползучей победе техногена надо всем миром. Но он отдавал должное: это было здо́рово придумано – в смысле превращения формы. Трансформация! Ровно столько же вещества, а результат – кардинально иной.

Морфинг реальности. Наверное, это и есть искусство? Искусство… Хорошо, что Лиза на пленэр уехала. Там, в Москве, этот Будда всё время крутился бы где-то рядом.

Под правой пяткой чавкнуло: коровья лепёшка, ещё свежая. Поскользнулся, едва равновесие удержал. Беззлобно ругнувшись, он разом вернулся к действительности. Это всё скверные, никчёмные мысли, гнать их надо…

Герка брезгливо наспех вытер пятку о траву и, прихрамывая, побрёл к речке отмываться.

Спустился, пыля тапками, с косогора к мосту через Маралиху, петляющую по краю деревни. Мост этот был чудно́й – стоял на колёсах от старых колхозных телег. Широкие металлические ободья, ржавые гнутые спицы – несколько колёсных пар на толстых железных осях, поверх – щелястый настил из досок.

Герке мост нравился. Ему вообще нравилось, когда предметы неожиданно меняли своё предназначение. Возможно, и с людьми так: никогда не знаешь, каково твоё призвание, – думаешь, ты телега, а ты на самом деле – мост… И не ясно, что же лучше – пылить по дальним дорогам и просёлкам или вот так стоять на месте, чтобы мимо тебя текла река, а поверху топали ноги, босые или в тапках, в ботинках или измазанных глиной сапогах. А когда не ноги – собачьи лапы. И звучали бы голоса, и песенки, и лай, и ржание, и журчание воды. И облака плыли бы сверху и снизу…

Оставив позади тележный мост, он поднимался за околицу, на простор. Там всегда дул ветер – призывный, крылатый, вольный.

Герка шагал куда глаза глядят. Пасущиеся вдалеке лошади