Правда, с поездкой этой с самого начала вышло как-то криво. Люська умудрилась в день отлёта заболеть ветрянкой. Учудила – в таком-то возрасте! Мрачная Лиза полетела всё равно. Подводить Будду, хлопотавшего за них и по знакомству устроившего обеих девчонок в эту поездку, было бы уж совсем совестно.

Вот так и получилось, что Люська, с ног до головы изрисованная зелёнкой, осталась грустно глядеться в зеркало на свой ветряночный боди-арт. А Лиза оказалась одна в компании бородатых художников, по традиции ежегодно приезжавших в кемпинг на горном алтайском озере для двухнедельного живописного пленэра.

Можно сказать, одна-одинёшенька. Будда ведь быстренько свалил. Нет, он, конечно, не нарочно. У него на этот пленэр было «планов громадьё». Фотосессии с Лизой для его нового арт-проекта и прочее, и прочее. Однако недели не прошло, умотал с Поляны Художников обратно в Москву, а оттуда в свой заморский Принстон.

Глава одиннадцатая

«Русский Будда»

Гаутама прилёг под сенью баньяна, среди мощных его корней, и узрел всеобщий поток сущего; увидел, как пронизывают друг друга зримый и незримый миры, явственно представил себе, что в единую цепь причин и следствий соединены все элементы мира. Так Гаутама стал Буддой. Будда – значит «просветлённый».

А как стал Буддой Сашка-художник? Он, конечно, был не чужд высоких порывов и, верно, когда-нибудь тоже был не прочь достичь нирваны. Но пока стремился достичь если уж не просветления, то хотя бы славы…

Последнее время он почти не рисовал – фотографировался. Новые времена – новые формы художественного высказывания. Нужно быть современным, иначе и не выжить.

Проект под названием «Русский Будда» он привёз из Непала, с родины настоящего Будды, куда ездил по культурному обмену ещё в прошлом июне. Там он придумал ложиться под каждым кустом и просил попутчиков его сфотографировать. Надо же было как-то оправдать поездку.

В позе льва, головой на север. Или не совсем на север, или совсем не на север – кто там потом разберёт, лишь бы кадр был красивым и ракурс правильным. Композиция значила для него, художника, больше, чем эти символические условности.

Привёз материалы, скомпоновал, продемонстрировал широкой публике, а после выставки так к нему и приклеилось – Будда. Он и не возражал, напротив.

Нынче проектом заинтересовались известные западные кураторы, и Будда сильно рассчитывал обогатить портфолио, выставившись в серьёзных галереях современного искусства.

А пока, не теряя времени даром, затеял ещё один проект, для чего привлёк в качестве фотомодели Лизу. Лизе пришлось пойти на кое-какие жертвы. Будда рассчитал верно. Будучи девочкой доброй и чувствительной, она явно чувствовала себя неловко от того, что сватовство по всей форме не состоялось, а предложение руки и сердца если не отвергнуто совсем, то признано преждевременным. А потому, поставленная перед фактом, не смогла ему кое в чём отказать. Ну и формулу «искусство требует жертв» в качестве дополнительного к этим жертвам стимула ещё никто не отменял! «Жизнь коротка, искусство вечно», ну и так далее. Подействовало.

Проект обещал быть провокативным, дерзким, в меру шокирующим. Однако закончить не успели. Буквально на третьи сутки после их прибытия на Поляну Художников до Будды чудом сумел дозвониться из столицы один его знакомый, точнее, промоутер.

Будда был «интуит» и, на зависть коллегам, всегда умудрялся вроде бы случайно оказаться в нужном месте в нужное время. Так и в этот раз. Заинтересовался, ловит ли мобильник сеть вон с того камушка. И надо же! Не успел на этот камень взгромоздиться, как телефон исполнил бодрый, фатоватый, зовущий к подвигам марш Тореадора из оперы Бизе «Кармен»: «Тореадор, смелее в бой!» Будда выслушал захлёбывающуюся скороговорку промоутера, спрыгнул с камня и, ни минуты не колеблясь, отправился паковать (так до конца и не разобранную) дорожную сумку.

Внутри всё пело. Обронил небрежно: «обратно в Москву, срочно, оформлять американскую визу. Потому что с будущей среды до воскресенья надо читать в Америке, в Принстонском университете, лекцию о себе самом…

Оу-йесс!»

Глава двенадцатая

Полподковы

В первое же утро в Маралихе Станислава Людвиговна решила отправить Геру вдвоём с Николкой в магазин – купить хлеба, соли, стирального порошка и, так и быть, мороженого.

– Давай-ка, Николка, сходи-ка вместе с Герой в магазин.

– Ма, ну не-е… Давай-ка не пойду-ка я, – заупрямился вдруг флегматичный, довольно покладистый на вид Николка. – Там, у голубой подковы, собака. Всегда на меня лает.

– Где-где собака лает? – переспросил Герка.

– Да у Овсянниковых на калитке подкова прибита, – пояснила Людвиговна. – Голубеньким покрашена, в цвет забора. А собака у них и правда брехливая.

– Вот-вот, – поддакнул Николка, – брехливая – не то слово. Ну как укусит! Потом уколы ставить. Я это не люблю.

– Ещё и собак стал бояться, – пожаловалась Герке на непутёвого внука Людвиговна. – Укусила его одна в начале лета, ещё в городе. Соседская. Сидела рядом тихонько, вдруг как набросится! Вроде собачонка смирная, ласковая… А тут – взбесилась словно. И что ты думаешь? После уж признался: «хотел получше разглядеть, какие у неё зрачки». Кто ж собаке в глаза так-то смотрит! Ох, как дитё… Иди, Николушка. Покажешь Гере путь до магазина, а в другой раз я его одного за хлебом пошлю, а тебя дома оставлю.

И они пошли. По дороге Николка сначала песни пел. Герка шёл чуть поодаль, искоса поглядывал на брата. Николка был с него ростом, но раза в два упитаннее. Большеголовый, крупный, похожий на Игоря. Вот только ноги буквой «икс». Походочка! Шлёп-шлёп ступнями, словно ластами. Пингвин, да и только.

Идёт, горланит, собой доволен. Деревенские на него издали смотрят, усмехаются. И на Герку тоже усмехаются. Глазеют, как на диковинных. «Да пошли вы, придурки, чего уставились!»

Голос, кстати, у Николки ничего, если б ещё не шепелявил. И со слухом, надо признать, всё в порядке. Но репертуар! «Я хочу быть с тобой, я так хочу быть с тобой!..» – это лучшее. Остальное просто фигня из телевизора. Попса сплошная, а то ещё блатняк, русский шансон то есть. Но горланить «я хочу быть с тобой, я так хочу быть с тобой…» по дороге в сельпо – это тоже, знаете… Да это просто чума!

Наконец напелся и давай Герке в лоб такие вопросы задавать! Лучше бы и дальше пел.

Герка в ответ помалкивал. «Щас-с-с! В первое же утро всё тебе про себя расскажу. И про всех своих девушек, ага. „Лишь