и «кислотную» раскраску, и убойные комиксы, и эффектные оп-артистские штучки. Здесь не город. И не нужно его сюда тащить. Думал было сделать огромных насекомых. В подробностях. Рисовать их было бы очень интересно. Даже стал делать набросок огромного комара. Потом понял: не то. Страшенные вблизи эти инсекты, как ни крути. Получается жёстко. Все эти челюсти, похожие на стилеты, усищи с ресницами, покрытые волосками коленчатые ноги вблизи выглядят устрашающе. А нужно, чтобы не пугало, нужно, чтобы душу грело.

Герка думал о том, что в основном на остановки будут смотреть здешние жители. И им должно быть понятно и близко увиденное. Поразмыслил и главным персонажем взял сову. Здесь ведь совы водятся. А как же! Неясыти, например. Бестолковые лупоглазые красотки, которые не умеют строить и чинить собственные гнёзда. «Совушка-сова, большая голова»…

Кстати, отличные картинки в нужном стиле Герман видел в прошлом году в Нижней Синячихе: их возили классом на экскурсию – там ведь музей под открытым небом, где собраны образцы знаменитой уральской домовой росписи. Расписывали на Урале раньше дома изнутри. Рисовали на стенах цветы и картинки: наивные, лукавые, смешные. Красивые.

Там одна прико-о-льная сова была! Герка её хорошо запомнил. Жёлтенькая такая, глазастая – ух! Можно забацать похожую. Получится, сова эта с помощью Герки с Урала на Алтай перелетит. Может, ещё и приживётся…

Точно, надо сочинить про неё и её «маяту» с требующим починки гнездом целую историю в картинках и от остановки к остановке рассказывать. Едет человек по дороге и рассматривает: будто это гигантский комикс или здоровенная книжка в картинках…

За окном уже светало, когда Герка наконец закончил эскизы. Людвиговна больше к ним не заглядывала, видать, не дождалась, сама заснула.

Он щёлкнул выключателем, погасив давно ненужную лампу. Хотелось уронить голову на стол и больше не двигаться, но Гера сделал усилие и всё-таки завалился на диван – в чём был, не раздеваясь.

На полу валялась уйма изрисованной бумаги. Да и ладно, кому она сейчас мешает. Правда, утром Николка проснётся, а тут ступить некуда… Вот и пусть поможет, уберёт.

«Просился помогать – помогай!» – подумал Герка, уже засыпая.

Зато в эскизах всё было готово. Оставалось дело «за малым»: увеличив, перенести рисунки на стены автобусных остановок.

Глава двадцатая

Лиха беда начало

Сроки были жёсткие, темп работы предполагался почти авральный.

Игорь на другой же день привёз в Маралиху всё малярное хозяйство, доставшееся Герке от прежнего художника.

И понеслось! Выезжать «на дорогу» нужно было ежедневно рано утром, по холодку, на старом дорожном велике. Эта колымага, купленная Игорю, когда тот был ещё подростком, а теперь ржавая и с гнутой рамой, обнаружилась у Станиславы Людвиговны в сарае.

Герка с энтузиазмом крутил педали, морщась на каменистых участках от несусветного грохота, – позади прицепом громыхала двухколёсная тележка, которую дядя Игорь ухитрился приладить к багажнику. В тележке помещался весь Геркин инвентарь. Банки с краской, вёдра, кисти, валики, несколько пар перчаток и рабочих рукавиц, ветошь, растворитель, рабочая куртка и штаны с чужого плеча и тяжеленный пульверизатор. С пульверизатором, в отличие от лёгких и удобных баллончиков для граффити, Герке как-то не удавалось наладить отношения. Поэтому красил кистями или валиком – как придётся. Правда, и кистями наловчился не сразу.

Началось всё по-дурацки. Тележка на первом же повороте опрокинулась. Герка, ругаясь на чём свет стоит, бросился поднимать своё хозяйство. Он и не догадывался, что это только цветочки.

День выдался необыкновенно жарким. Кажется, самым жарким за всё лето. К полудню асфальт на дороге стал мягким, как масло. Горячий воздух над ним слоился и дрожал.

Уже на втором часу работы Герку затошнило, – наверное, от запаха краски – уж очень он был ядрёный. В глазах темнело, стоило лишь наклониться, а потом выпрямиться. Замешав очередной колер, он взглянул на небо и ужаснулся: солнце прожгло, проплавило в зените чёрно-зелёную дыру, и сквозь неё на недвижную, обомлевшую от жары землю лился безжалостный ультрафиолет.

Он еле-еле закончил торцевые стенки. Загрунтовал участок, на котором должен был быть рисунок. Потом начал его размечать по квадратам, чтобы перенести картинку с эскиза, сделанного ещё с вечера на большой формат. Дело с непривычки не очень ладилось, поэтому не сразу заметил, что саднит руки, шею, спину. Он всё это время проторчал на солнце в безрукавной майке-борцовке, потому что в рабочей куртке ему показалось неудобно и слишком жарко. Герка накинул её на плечи, но, похоже, было уже поздно.

К вечеру шея, плечи, спина и грудь побагровели и нестерпимо болели от любого движения и прикосновения. А пока добрался до деревни, начался озноб и, похоже, поднялась температура.

Станислава Людвиговна увидала похожего на варёного рака внучатого племянника, всплеснула руками и поковыляла в летнюю кухню за простоквашей.

Глава двадцать первая

Диалог в малине

Герка промаялся всю ночь, Людвиговна приносила попить, меняла на голове компрессы. На другой день, проснувшись, Герка обнаружил, что проспал едва не до обеда, так что на работу в тот день вовсе не вышел. Хотел попенять Людвиговне, что не разбудила, но та куда-то запропастилась. Впрочем, сил всё равно не было. Поэтому он, стащив с головы мокрую тряпку и сунув её куда-то за подушку, валялся в кровати и слушал.

Говорили двое. Один голос жаловался, а другой ему что-то рассудительно отвечал. Рассудительный голос был точь-в-точь как у Людвиговны, а второй – повыше, плаксивый, непонятно чей. Соседки, что ли? Пришла, может, Людвиговне в жилетку поплакаться? Та, что за забором с голубой подковой, решил почему-то Герка. Той точно было на что жаловаться.

Герка много раз хаживал мимо её калитки. Из-за ограды обычно надрывался, гремя цепью, брехливый кабысдох, а хозяйка костерила «своего», с бессильным плачем крыла «проклятого ирода» трёхэтажным матом. А иной раз и лупила веником «пропойцу чёртова, потому как пятница, и ещё даже не вечер, а сам-то уже лежит под забором, у самой калитки, в стельку пьяный».

Герка невольно прислушался: голос, который всхлипывал, жаловался не на «пропойцу-ирода», а горевал о чём-то другом. И, кстати, тоже сильно смахивал на бабы-Стасин.

«Две Людвиговны под окном… бред какой-то…» – думал Герка, проваливаясь обратно в забытьё.

Но не две, а одна Людвиговна сидела в малиннике, брала ягоду и говорила, говорила сама… Жаловалась сама себе на жизнь, всхлипывала, а потом сама же себя сердито укоряла:

– Ну и что ты