А в трудовой книжке – о да! – у Шмеля была такая, и он этим весьма гордился, – было написано следующее: «устроен на работу на должность санитарки».

Герка тогда не удержался – заржал. Санитарка Курбатова Шамиля́ в накрахмаленном халатике, а-ха-ха! Но Шмель только ухмыльнулся: «Да фигня! Сказали, исправят!» Шмель такой в себе уверенный, что его просто так из себя не выведешь. Можно было и дальше подкалывать, но Герка не стал. Ему даже немного завидно стало: Шмель, как взрослый, работает, а он нет.

Однако нормальную работу найти было не так просто. А расклеивать рекламные объявления или, ещё хуже, стоять у какого-нибудь магазина и раздавать идиотские листовки, которые народ тут же бросает – кто в урну, а кто и прямо под ноги, Герке совсем не хотелось. Вот уж поистине бесполезная деятельность! Она точно противоречила принципу: «работа должна приносить не только деньги тебе, но и пользу другим людям». Не только работодателю, но и… Ну да, человечеству, можно и так сказать.

И вот теперь «маляр-дизайнер» Герман собирался принести людям пользу.

Глава восемнадцатая

Старые фото

Игорь давно ушёл спать на топчан, в летнюю кухню.

А Людвиговна засиделась до темноты, перекладывая чёрно-белые, частью уже пожелтевшие фотокарточки. Игорь привёз по её просьбе из городской квартиры целый мешок фотографий и пару потрёпанных альбомов. Семейный архив. Давно хотела перебрать, рассортировать, подписать неподписанные фото, те, которые ещё помнит, – кто на них, где и когда… Ну и Герочке показать, ведь родня, как-никак.

Она сидела водрузив на кончик носа очки, иногда вытирая платочком слезящиеся глаза, перебирала, беззвучно шевелила губами, вспоминала…

Вот Игорёк – маленький, лопоухий, глазастый, в белых гольфах до колен и шортиках на лямках. А тут осень, он в остроконечной лыжной шапочке с мыском – носили тогда такие, шерстяные, трикотажные. Такой удачный фасон – и ушки закрыты, и лобик не мёрзнет…

Здесь у неё цветные фото: Николка в ползунках, Николка на горшке, Николка на качельках на детской площадке. А вот – уже в пиджачке, в белой рубашке, на выпускном в садике фотографировался. Фотограф хороший попался, удачный снимок. Красивый парень: ресницы густые, как у отца, и глаза с поволокой… Смотри-ка! Две одинаковые карточки! Вот и славно. Одну надо в сервант вставить между стёклами, а ту, где он маленький, в очках с одним стеклом, заклеенным лейкопластырем, – в альбом убрать, а то выцветет совсем.

Вот соседка, уже покойная, маленького Николку всё Профессором звала. Первый класс с отличием закончил. Ходил, всем свой табель с пятёрками показывал, радовался. Людвиговна обещала: если на пятёрки закончит, кокос ребёнку купит. И ананас. Особенно кокос ему хотелось. Тогда это ещё экзотика была, только-только появились в магазинах, дорого стоили. Брал обеими ручонками кокос, твёрдый, волосатый, увесистый, встряхивал и слушал, булькает ли внутри. Говорили, если булькает, значит, свежий. К окончанию первого класса обещание сдержала. Правильный, тот, что булькал, купила.

А потом звонок телефонный, после которого вся жизнь с ног на голову перевернулась. «Приезжайте в Пироговку!» (Это больница у них так называется, имени знаменитого русского хирурга Пирогова.)

И пошло-поехало. Через шесть дней, после того как Николку сбили, её матери, Николкиной прабабушки, не стало. Следом отец заболел. Вроде крепкий был старик, а тоже ушёл, двух месяцев не прошло. Не зря говорят: «пришла беда – отворяй ворота́». Ещё через полгода умер у Людвиговны муж.

Так вот тогда и жила: сначала между больницами металась – то к одному, то к другому, потом поминки делать не успевала. Жизнь, она такая – полосатая…

А это Семён, Игоря друг по вокально-инструментальному ансамблю, Николкин крёстный. Окрестили Николушку прямо в реанимации. Запомнилось, что крестик у него был зелёненький. Вокруг горла-то у мальчика всё было зелёнкой перемазано – трахеостома у него тогда временно стояла, трубка такая, чтобы дышать мог… Вот и крестик тоже весь в зелёнке.

Говорили, все оболочки мозга задеты, предупреждали, сколько есть повреждений, все до одного несовместимые с жизнью. Людвиговна сама медработник, всё она отлично понимала. Но ведь выжил! Выходили мальчика.

Боялась, дурачком останется. Рядом с Николкой в палате мальчишечка лежал, тот так и не выправился. А Николка выправился, год за годом, помаленьку. Всему заново научился. Сколько сил на то положено, и не рассказать.

Ой, а вот она сама! В невестах тогда ещё ходила – молодая да симпатичная. Подведённые карандашом глаза, белый халат. Медсестра! Кудряшки, поверх – сестринский чепчик. Сама кроила-шила, сама крахмалила. Высокий, с кокетливо загнутыми вверх уголками, как на картине «Шоколадница» (есть у неё вырезка из журнала с этой репродукцией, дома где-то, в городской квартире, в старых бумагах лежит).

Людвиговна держит фотографию наотлёт – так лучше видно. Подрагивают пальцы, почерневшие, в мелких трещинках, – с огородом иначе никак, летом не до маникюров.

А это Игорь с первой женой и Николкой ещё до развода. Они ведь до аварии развелись-то. Не сошлись характерами – так про это раньше говорили.

А вот чья-то свадьба, уж не помнит – чья…

Людвиговна спохватывается, взглянув на часы. Времени-то, времени! – едва ли не за полночь, давно всем спать пора. И надо же, у мальчишек-то до сих пор свет горит!..

Глава девятнадцатая

Сова перелётная

Герка жёг настольную лампу, ерошил волосы, грыз карандаш. За спиной блестел любопытными глазами Николка. Облачившись в пижаму и спрятав нос под пёстрым пледом, украдкой наблюдал за Геркой. В иных обстоятельствах Герку это бы отвлекало и раздражало, но теперь некогда об этом думать: эскизы нужно накидать как можно быстрее.

Гера так увлёкся, что не заметил, как Николай перестал глазеть и мерно засвистел носом.

Людвиговна, давно убрав в нижний ящик серванта стопку частично рассортированных старых фото и приготовившись ко сну, в накинутом поверх ночной рубашки халате, несколько раз озабоченно заглядывала к мальчикам в комнату.

– Герочка, ложись – завтра доделаешь, – шептала она с трагическим выражением лица.

«Нарушение режима» педантичная Людвиговна воспринимала едва ли не как катастрофу. Хорошо, хоть Николка, несмотря на зажжённый в комнате свет, давно сопел в подушку.

Герка согласно кивал: «Сейчас-сейчас, заканчиваю, вот только подправлю». Людвиговна тихонько уходила. А Герка, внезапно скривившись, отправлял рисунок на пол и тут же хватался за новый лист…

Стильный озорной лубок. Герман выбрал его сознательно. Он сразу отмёл