семенила сзади с маленьким лукошком, собирая одни ей ведомые травинки. За хворостом — таскала самые тонкие веточки, пыхтя и гордясь своей помощью. К ключу за водой — сидела на камне, болтая босыми ногами в ледяной воде и распугивая пескарей.

— Мама, а почему мы не живём в деревне? — спросила она однажды, когда ей исполнилось шесть.

Я замешкалась с ответом. Слишком долго молчала.

— Там люди, — сказала наконец. — Много людей. Не все понимают таких, как мы. Да и мне для силы нужно быть в лесу, иначе им не помочь.

— А я хочу к людям, — просто ответила Дара. — У них дети есть. Играть можно.

С того дня это началось. Она всё чаще смотрела в сторону деревни, всё чаще спрашивала про других детей. А когда я не отпускала — замолкала и уходила в лес одна. Я позволяла. Лес — не деревня. Лес своих не обидит.

Она росла, и росла во мне тревога. Я видела, как её тянет к людям, как она ловит каждую новость, что приносят приходящие ко мне за помощью. Я не хотела быть жестокой, но страх за неё был сильнее.

— Не ходи одна в деревню, — говорила я. — Понимаешь, дочка, там...

— Знаю, — перебивала она. — Там не поймут и могут обидеть, говорила ты уже.

И всё равно тянулась.

Алексей приходил всё реже. Сначала раз в месяц, потом и вовсе раз в сезон. Я не искала встреч, не посылала весточек. Знала: его душа — не для лесного одиночества. Он любил меня, любил Дару, но лес... лес не каждому по силам. И я отпустила. Молча, без обид, одной тихой мыслью: живи, милый. Как сможешь.

Даре сказала, когда подросла: «У отца теперь другая жизнь». И всё.

Она не плакала. Только сжала губы и кивнула. Слишком взрослый кивок для семилетней девочки.

В один из дней она всё-таки сбежала. Я собирала травы на дальнем склоне, думала, что она рядом, ворошит листья под ближними кустами. А когда оглянулась — не было.

Я нашла её у околицы. Она стояла и смотрела на деревенских детей, игравших в догонялки. Сама чумазая, в подоле застряли репьи, волосы растрепались. Глаза горят.

— Я только посмотреть, мам.

Я взяла её за руку и молча увела домой. Не ругала. Что толку?

А через год она снова убежала. И на этот раз дошла до деревни.

Я почувствовала — сердцем, нутром — что её нет рядом. Бросила всё и побежала. Лес расступался передо мной, ветки хлестали по лицу, но я не чувствовала боли. Только страх. Липкий, ледяной, высасывающий силы.

Я нашла её у крайней избы. Она стояла и смотрела на крыльцо, где возились двое малышей. А рядом с ними...

Алексей.

Он колол дрова. Из дома к ним вышла молодайка — румяная, крепкая, в цветастом платке.

Я видела лицо Дары — в нём не было обиды. Только удивление и какое-то новое, только рождающееся понимание.

Я подошла, взяла её за плечи. Она вздрогнула, обернулась.

— Мам... а у папы теперь другие дети?

Голос спокойный, но в глазах — бездна. Я прижала её к себе, заслоняя от этой картинки, и увела обратно в лес. Она не сопротивлялась. Всю дорогу молчала. А дома спросила только:

— Он их любит больше?

— Нет, — ответила я, хотя откуда мне знать. — Просто... он другой. Ему нужно жить среди людей. А мы с тобой — лесные.

Дара кивнула и больше никогда не просилась в деревню.

Но тяга к свободе никуда не делась. Она просто стала другой.

Я думала, что Дара обычный ребёнок. Сколько ни всматривалась, ни прислушивалась — ничего похожего на ведьминскую силу. Только чуткая слишком, да лес любит до дрожи.

А потом она сама рассказала.

— Мам, а ты знаешь, что по ночам я в лес хожу?

Я замерла над корытом с травами.

— Как ходишь? Ты спишь. Я проверяю.

— Сплю, — согласилась она. — Тело спит. А я — нет.

Она смотрела на меня своими огромными глазищами и улыбалась той самой улыбкой, от которой у меня сердце сжималось — потому что слишком взрослой она была для восьми лет.

— Я с Гривой бегаю. По лесу. Она меня ждёт, как только ты засыпаешь. Мы играем в догонялки, пугаем зайцев, а один раз волка так загоняли, что он три дня к этому месту не подходил!

— Дара...

— Я знаю, ты не веришь. — Она подошла ближе, взяла меня за руку. — Но это правда. Я могу быть там, где захочу. Тело здесь, а я — там. И Грива меня видит. Я такая же как ты и Ярина. И как Злата с Ульяной, только моя сила — в свободе.

Я смотрела на неё и не знала, что сказать. В голове крутилось только одно: как уберечь? Как защитить ту, что может уходить из тела, когда захочет, и носиться по лесам с духом-хранителем?

— Ты не бойся, мам, — шепнула Дара, будто мысли прочла. — Я всегда возвращаюсь. К тебе.

Она обняла меня, и я поняла: этот ребёнок не для клетки. Ни для какой. Даже если клетка — моя любовь.

Глава 12. Вкус блинов и первый зов

Не един вид огня. Есть пламя ярое, пожирающее — от гнева сердечного возгорается. Таким огнём Сварог стражей наделяет. Да только грань меж защитой и местью тонка, как лёд по весне. Вопрошай себя, когда жар в груди закипит: сжечь хочешь али обогреть?

Дитя Сварога, запомни: не пламя ты. Ты — свечу держащий. И лишь от тебя зависит, что останется, когда догорит она, — пепел али свет.

Из тетради Ярины

Я мечтала задать эти вопросы полгода. Полгода они мучили меня, не давая уснуть. И теперь, когда Дара снова говорит, я могу задать их все — укутавшись в одеяло, игнорируя сообщения от Артёма, не отвлекаясь даже на редкие фейерверки, которые то и дело освещают тёмную спальню. Дара каждый раз выглядывает в окно, чтобы проводить взглядом очередной всполох, а я с нетерпением расспрашиваю, не в силах остановиться.

— А что тогда случилось в развалинах? Как тебе удалось очиститься от той тьмы? — спрашиваю почти шёпотом.

— Я ничего и не делала, — пожимает плечами, возвращаясь на кровать, садится рядом.

— Это Анна сделала, да? Через моё тело?

Дара молчит несколько секунд, теребит край сарафана.

— Ну… Можно и так сказать. Наверное.

— А о чём вы тогда говорили с Артёмом на Иван Купалу? Тебя ведь почти весь день не было! Я у него спрашивала, но