Оборачиваюсь. Она здесь, на том же месте, и даже не думает скрываться. Я хлопаю глазами, но она просто кивает мне и переводит взгляд на дядю Мишу.

— Здравствуйте, — тихо произносит Дара, склонив голову в скромном реверансе.

Глава 9. Дар отшельницы

Анна

Впервые я увидела Гриву уже на восьмом месяце, когда тяжесть в животе стала неотрывной частью моего шага, моего дыхания. Сёстры — Ярина, Ульяна, Злата — наперебой рассказывали об огоньке в лесу. Он светил ровно, тепло, и шёл из самой темноты, растворяя её перед путником. Говорили, он то следовал за ними по пятам, то вдруг возникал впереди, ведя сквозь чащобу прямо к моему порогу.

Я лишь прислушивалась к их рассказам, кладя руку на живот, где под сердцем тихо постукивала новая жизнь. Что-то щемило в груди. Смутное, давно забытое узнавание.

Поняла я, кто пришёл, только в полнолуние. Немая сила поманила меня к реке и я повинуясь её зову, вышла к берегу. Луна висела над водой огромным, вылитым из серебра зеркалом. И в его свете всё было слишком явно, слишком наглядно: каждый лист, каждый камешек на тропе. Я наклонилась к воде, и в этот миг услышала позади дыхание. Не зверя и не человека. Оно было глубже, размереннее — словно сама ночь втягивала в себя воздух и выдыхала его горячим паром.

Обернулась.

Она стояла в трёх шагах, залитая лунным светом, и в нём её шерсть отливала жидким, тёплым золотом. Почти такая же, как я помнила её с детства, когда мой отец был жив и в стойле пахло сеном. Но нет — ещё прекраснее. Грива её не просто светилась — она горела тихим, сокровенным огнём, каждый волосок будто был вытянут из недр земных, где спит вечное пламя. А глаза… В её глазах ровное, спокойное сияние, словно два куска янтаря, в которых застыл самый чистый летний день. И в этом свете мне почудилось, что она видит каждую прожитую мною тень, каждую мысль, что сейчас мелькнула в голове, и даже тот тихий стук под рёбрами.

Я застыла. Дыхание перехватило. Никогда — ни в самых ясных снах, ни в самых смелых видениях — я не представляла ничего столь же совершенного. Это была не тварь, не призрак. Это было воплощение самого места — его душа, явившая свою форму.

Грива сделала шаг, потом ещё один. Подошла медленно, беззвучно ступая по берегу, и я поняла — она узнала. Узнала во мне ту девочку, что когда-то, затаив дыхание, протягивала ей краюху хлеба. Она склонила голову, и её горячая грива опалила мне холодные пальцы.

Я подняла руку, дрогнувшую от благоговения, и коснулась её лба, меж глаз. Шерсть под пальцами была теплом тумана над омутом, шелестом листвы в зной, упругим жаром только что потухшего угля. Она была настолько настоящей в нашем мире, насколько может быть сама сказка, сошедшая с языка земли и обретшая плоть.

С той ночи она стала являться чаще. Я чувствовала её присутствие, даже не видя. Она бродила по чащобам, и путники, заплутавшие в темноте, рассказывали потом, как их вывел к тропе странный, необжигающий огонёк. А кого-то, самого отчаявшегося, самого нуждающегося, она приводила прямо ко мне. Будто знала, кому моя помощь нужнее всего.

Сёстры мои тоже видели её не просто огоньком, а в прекрасном обличье лошади. Грива не таилась от них. Она являлась, когда мы собирались у речного камня или у моего костра — величественная, спокойная тень на краю света от пламени. И в её присутствии наши разговоры становились тише, а мысли — яснее, будто она своим сиянием отгоняла всякую суету.

И была она рядом в ту ночь, когда моя дочь решила явиться на свет.

Тяжело мне было. Больше, чем я могла подумать. Казалось, не просто дитя рождается, а само будущее, тяжёлое и огромное, пробивает себе дорогу через моё тело. Я кричала, стискивала зубы, впивалась пальцами в руку Ульяны, и она, не моргнув, принимала мою боль, шепча слова, похожие на звериное рычание, обращаясь к Велесу. Злата стояла у изголовья, и её ладони ловко меняли мокрую ткань, что леденила мой лоб, не давая сознанию уплыть в чёрную пустоту. А Ярина… Она сидела у ног, её руки лежали на моём животе, и сквозь мутную пелену боли я видела, как её лицо было сосредоточено не здесь, а где-то там, куда уходит душа, балансируя на грани. Она разговаривала с тем, кто ещё не родился, уговаривала, направляла.

А за стенами, в кромешной тьме майской ночи, стоял Алексей. Я знала, что он там. Чувствовала его неподвижную, как столб, тень под окном. Он просто ждал. И его молчаливая воля была ещё одной нитью, что удерживала меня в этом мире.

Когда первые птицы зашевелились в ветвях и небо на востоке стало глубоким, усталым синим, раздался крик. Не плач, а именно крик — ясный, сердитый, полный дикой жажды жизни.

Тишина после него оглушила. И только когда Ульяна, вытерла руки и кивнула Ярине, та поднялась с колен и пошла к двери.

— Входи, — сказала она, отворяя её. — Всё закончилось.

Алексей переступил порог, и в его глазах, красных от бессонницы, было столько немого ужаса и надежды, что у меня снова сжалось горло. Он подошёл, не глядя по сторонам, и сел на табурет у ложа. Его большая, грубая рука осторожно, будто боясь обжечься, протянулась к крошечному свёртку в моих руках.

Девочка сморщилась, чихнула и открыла глаза. Такие же синие, как небо за окном, что только начало светлеть. И уже сейчас — внимательные.

Алексей смотрел на неё, и его лицо, обычно неподвижное, будто каменное, потекло, расплылось в улыбке такой чистой и безоружной. На глазах блеснули слёзы.

— Дара, — выдохнул он, и слово прозвучало как признание.

— Да, — прошептала я, прижимая к груди тёплый, бьющийся комочек жизни. — Дара.

Я знала это имя. Носила его в себе все эти долгие месяцы, как ношу в себе силу огня. Она была моим подарком. Моим даром. Моей Дарой. И дух, бродящий за окном в предрассветном тумане, тихо заржал, откликаясь на это имя, утверждая его.

Глава 10. Прошлое садится рядом

Саша

— Здравствуйте, — тихо произносит Дара, склонив голову в скромном реверансе.

Я цепенею. Одно слово — или она теперь говорит всегда?

— Дара?

Она поворачивается ко мне.

— Ты… ты снова говоришь? — голос садится, внутри всё ходит ходуном от надежды.

— Говорю.