Ты же попросила у Сварога, — отвечает так просто, будто не молчала все эти месяцы. Я открываю рот, закрываю, а в груди разливается горячая волна.

— Так, девочки, — дядя Миша поднимается со скамейки, отряхивает снег с полушубка. — Вижу, вам пообщаться надо. Пойду-ка я.

Машет нам и исчезает за металлической дверью. Оттуда всё ещё доносится музыка — веселье в самом разгаре.

Кожу покалывает, но не от холода. Столько дней я пыталась достучаться до Дары, а теперь теряюсь, не зная, с чего начать. И о чём вообще говорить?

— Нам и не обязательно беседовать, — она хитро щурится, усаживаясь обратно на оттаявший пень. — Ты же знаешь, я слышу твои мысли.

Я улыбаюсь — глупо, во весь рот, просто от звука её голоса. Он заполняет всё внутри чем-то тёплым, давно знакомым. Мне становится жарко, но ощущение покалывания не отступает, перебирает кожу на руках, на спине.

— То есть всё это время я могла просто попросить у Сварога, и это бы сработало?

Дара наклоняет голову — привычный жест, который я столько раз видела в её молчании.

— Конечно нет, Саша. Ты попросила, а потом своей силой принесла жертву. Чуть не спалила бедную ёлку. И сделала это в месте нашей силы, — пожимает плечами, будто говорит о самых очевидных вещах.

— Звучит логично, — киваю.

Как же странно слышать её голос, видеть, как шевелятся губы.

— Мне так хочется тебя обнять, Дара. Просто рада, что ты снова говоришь.

— Обними меня в своём уме.

— Как это?

— Закрой глаза и представь, что обнимаешь меня. Я почувствую.

— Л-ладно.

Закрываю. Дёргаю плечом, отгоняя навязчивые мысли — о ёлке, о Юле, о пожаре. В темноте проступает знакомая картинка: Дара, точно такая же, как наяву. Я встаю, подхожу к ней. Она тоже тянется ко мне, улыбается. И вот мы уже стоим в обнимку — кажется, я даже чувствую её запах. Будто всегда знала, как она пахнет. Как родная.

Всего несколько секунд — и я приоткрываю один глаз, чтобы посмотреть, что она делает.

— Так и знала, что подглядишь!

— А! Дара!

Она стоит прямо перед моим лицом — вплотную.

— Ты чего пугаешь?

Сердце ухает в груди, хватаюсь за себя, а она заливается смехом — звонким, совершенно живым. Дара надо мной подшутила?

— Ха-ха-ха! — хохочет, запрокинув голову, и я не могу не подхватить. Наш смех звучит в унисон, переплетаясь в морозном воздухе.

— Вот вы где!

Бабушка выходит на крыльцо, позади с металлическим звоном захлопывается дверь.

— Веселитесь?

— Веселимся, — отвечает Дара игриво, и бабушка врезается в невидимую стену, останавливаясь на полпути. Она явно удивлена тем, что Дара говорит и выглядит более живой, но в своей привычной манере старается не показывать вида.

— Там тебя Вероничка искала, — говорит она мне, но продолжает смотреть на Дару, улыбается.

В груди теплится надежда, что они поладят. Но тут же вспоминаю: когда Дара была «тёмной», бабушка без раздумий вынесла куклу за порог. Я знаю, что сейчас такого не будет, но от воспоминания внутри всё сжимается тугим, холодным узлом.

— Бабуль, я не хочу обратно, — говорю я.

— А чего так, Шурочка? — она наконец переводит взгляд на меня, в нём проступает беспокойство. — Из-за ёлки, что ли? — спрашивает тише, и я понимаю: она видела, что она из-за меня загорелась. Да наверняка там все догадались.

Киваю. Это правда — из-за ёлки тоже. Но главное говорить не хочется. Не рассказывать же, как я смотрела на Артёма с Юлей, как внутри всё полыхало. Слишком липкое, слишком стыдное, чтобы произносить вслух. Даже перед ней.

— Устала, — говорю вместо этого. — Хочу побыть с Дарой. Мы можем пойти домой?

— Ох, — бабушка вздыхает, и в этом вздохе слышится что-то давнее, знакомое. — Совсем как твоя мама. Она тоже деревенские праздники не жаловала.

— Мне понравилось на празднике, честно! — стараюсь её успокоить. — Просто не ожидала, что обо мне целый спектакль устроят.

Бабушка тепло смеётся.

— Знала, что тебя это не сильно обрадует. А вот когда Вероничка узнала, так за тебя радовалась, будто премию выиграла.

— Так ты тоже знала? И не предупредила?

— Вероничка попросила, — объясняет бабушка.

И я понимаю: если бы меня она попросила, я бы тоже не сказала. Даже в ущерб себе.

В помещении по-прежнему гулко, жарко, пахнет мандаринами. Музыка долбит в уши, народ скачет вокруг ёлки — уже не бешеным хороводом, а кто во что горазд. Пробираюсь вдоль стены, шурша объёмной курткой, в которой сейчас душно, но снимать — не вариант. Главное — спрятать лицо, чтобы ни с кем не встречаться взглядом.

Ника у столика с аппаратурой. Стоит рядом с Костей, что-то оживлённо рассказывает, жестикулирует. Он слушает, улыбается.

— Ник, — я легонько касаюсь её плеча.

Она резко оборачивается:

— Сашка! Ты где пропадала?

— Я домой пойду.

— Чего? Сейчас? — В её глазах вспыхивает понимание. — Случилось что? Ты из-за…

— Нет-нет, всё хорошо. Просто… — киваю куда-то в сторону выхода, — Дара. Она… В общем, мне правда надо. Потом всё расскажу, обещаю.

Ника смотрит на меня, и её лицо медленно озаряется догадкой.

— Она?.. — почти беззвучно, но с таким восторгом, будто я выиграла миллион.

Киваю, не в силах сдержать улыбку.

— Иди, — Ника быстро, по-своему крепко обнимает меня. — Завтра чтобы всё-всё рассказала! Без подробностей не отпущу!

— Договорились.

Только отхожу — и в дверях, ведущих в коридор, мелькает знакомая копна чёрных взъерошенных волос. Артём, вполоборота, с кем-то разговаривает. Кто это — не вижу. И видеть не хочу. Не сейчас. Если заметит меня, захочет подойти, заговорить, а я боюсь не сдержаться и снова что-нибудь сжечь от ревности. Или ещё хуже — расплакаться от обиды у него на глазах.

Опускаю голову, ныряю в толпу и пробираюсь к выходу, стараясь держаться подальше от того места, где стоит Артём. Музыка заканчивается на пару секунд, и куртка шуршит, выдавая каждое движение, но я всё равно надеюсь остаться незамеченной. Дара — невидимая, но ощутимая — скользит за мной тенью. Её присутствие — как тёплая нить, за которую можно держаться.

Наконец я выскальзываю на крыльцо, мороз обжигает лицо, и я делаю глубокий, полный вдох — бабушка, оказывается, уже стоит у перил, глядя на звёзды. Мы шагаем по скрипучему снегу в тихой деревне, где почти все ещё на празднике, и только кое-где в окнах теплится жёлтый свет, а на заборах ещё светятся гирлянды, чьи огоньки путаются в снежных шапках, укутавших ветки.

Небо чёрное, глубокое, с россыпью звёзд, и здесь они ярче, чем в городе. Мороз пощипывает щёки, но мне не холодно. Рядом идёт бабушка, её дыхание