— Спасибо, — говорю вдруг ни с того ни с сего.

— За что?

— За всё. За блины. За то, что ты есть. За то, что Дару принимаешь.

Она смотрит на меня долгим взглядом, и в её глазах что-то теплеет.

— Дурочка ты, Шурочка, — бабушка встаёт, гладит меня по голове тёплой ладонью и целует в макушку. — Это ж счастье, когда все дома.

Наше безмятежное утро прерывает скрип калитки, а затем громкие шаги у двери. Кто-то старательно отряхивает ноги от снега. Потом дверь открывается, впуская клуб морозного пара, и на пороге появляется женщина. Лицо знакомое — кажется, я видела её на празднике. Средних лет, румяная с мороза, в красной шапке и тяжёлой дублёнке.

— Вера Михайловна, доброе утро! — говорит она громко, снимая шапку. Волосы у неё светлые, чуть влажные от снега, рассыпаются по плечам. Улыбается широко, открыто, но я даже с кухни чувствую — на душе у неё неспокойно.

— Лариса? Доброе утро! — бабушка выходит в прихожую, снимая фартук. — Зачем пожаловала?

— Да я к вам по делу. Помощь мне нужна, да только не совсем обычная у меня проблема.

— Ну проходи, рассказывай. Или наедине нужно? — бабушка кивает в сторону кухни. — А то мы с Шурочкой ещё завтракаем тут.

Лариса мнётся на пороге, переступает с ноги на ногу.

— Ой, Вера Михайловна, дак вот как раз Саша-то мне и нужна.

От неожиданности чай затекает не в то горло. Кашляю, нелепо, взахлёб, прикрывая рот рукой. Дара хмыкает из своего угла, но быстро прячет улыбку.

— Саша, — Лариса делает шаг в кухню, смотрит на меня с надеждой. — Не могла бы ты мне помочь? Думаю, только у тебя получится.

Она замолкает, мнёт варежки в руках, и во взгляде её — такая тёмная тревога, что у меня внутри всё холодеет. Она явно не знает, с чего начать, и от этого становится только тревожнее.

Я сглатываю. Ко мне. Впервые пришли не к бабушке, не к тёте Лиде. Ко мне.

От предчувствия по спине пробегает холодок, потому что в её глазах я читаю то, что она не говорит вслух: это не мёртвые, не трава, не вода. Это то, с чем справлюсь только я. Если вообще справлюсь.

Грудь наполняется тяжестью, где трепет, страх и волнение сплелись в один тугой узел. Ведь я же хотела. Столько раз думала, как буду помогать, как люди будут приходить ко мне с настоящими бедами. А теперь, когда это происходит… Комок встаёт в горле. Я перевожу взгляд на бабушку — она спокойна, чуть заметно кивает, с лёгкой улыбкой и гордостью.

— Хорошо, — киваю, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Что случилось?

Глава 13. Тень за спиной

Всякая сила от земли коренится. Всякая ведунья — от рода. Не пытай, где твой дом — он там, где кровь твоя след оставила. Памятуй тех, кто до тебя жили. Их радости и обиды, их уменье прощать да терпеть — всё в тебе. Позабудешь прошлое — будешь аки тополиный пух. А вспомнишь — обретёшь корень под ногами.

Из тетради Ярины

Под ногами скрипит снег. Лариса то и дело оглядывается — будто боится, что я передумаю и сбегу обратно к бабушке. Я и сама пока не понимаю, как здесь оказалась. Полчаса назад доедала блины, а теперь шагаю за ней по заснеженной улице, и внутри всё дрожит — от страха и какого-то щемящего, незнакомого волнения.

— Я к тебе потому, — говорит Лариса, — что после того пожара у Петровны много чего в деревне началось. Ты, наверно, сама знаешь.

Она замолкает, ожидая моего подтверждения, но я не отвечаю. Знаю только, что Матвей после пожара по всей деревне разнёс, что видел за моей спиной чёрную тень. Беса, говорит. А люди слушают, да перешёптываются.

Щёки вспыхивают. Хочется провалиться в этот снег, прямо сейчас, и не вылезать. Но Лариса молчит. Просто идёт рядом и молчит.

Вот и Кузнечная. Ну конечно, откуда же ещё идут проблемы? Дома здесь беднее, чем на остальных улицах, а из-за сугробов кажутся ещё ниже. В отличие от нашей Заповедной, где снег чистят каждый день, здесь сплошные узкие тропинки, ведущие от дороги к домам — даже машина не проедет. Лариса показывает на калитку с облупившейся краской:

— Вот тут живём.

Она ведёт меня во двор, и пока мы не спеша пробираемся к крыльцу, рассказывает. Сначала про Юлю — что та ещё давно жаловалась на странное: тени видела, бесов, всякую нечисть. Мать её не верила.

— А после того пожара, летом, — Лариса останавливается у двери, — у нас дома началось.

Я сглатываю.

— Марьяна, дочка моя, ей одиннадцать. Спокойная всегда была, тихая. А теперь… просыпается по ночам. Говорит, кто-то зовёт её — голос прямо в голове. По имени. Почти каждую ночь.

Она проводит дрожащей рукой по лицу — я вижу, как ей страшно, а чтобы унять дрожь, она снова прячет ладони в варежки, достав их из карманов.

— Сначала я думала — возрастное. Подростки, знаешь, всякое мерещится. А потом она про сон рассказала. Про Красную Гриву.

У меня перехватывает дыхание.

— Говорит, лошадь к ней приходит во сне. Огненная. Грива горит, глаза светятся. И когда она рядом — голос замолкает, тихо становится. А как просыпается — снова начинается.

В голове проносятся мысли, осознания. Грива приходит к ней. Защищает?

— А недавно… — Лариса оглядывает окно веранды и понижает голос — Недавно я сама увидела. В отражении зеркала, на кухне. Рядом с Марьяной, за её спиной — тень. Стоит и смотрит на неё. Я закричала, свет везде включила — никого. Но я видела, Саша. Своими глазами видела.

Она хватает меня за руку. Пальцы холодные, даже через варежку чувствую.

— Я поэтому к тебе, — шепчет.

И тут меня накрывает понимание. Юля видела тени. Матвей видел за мной «беса». А теперь что-то похожее объявилось у Марьяны. После пожара. После того, как я… после того, как Дара…

Лариса смотрит на меня с такой надеждой, словно я правда могу всё. Я понимаю, почему она позвала именно меня, не бабушку, не тётю Лиду: раз за мной тот «бес» ходил — значит, я с ними связана. Значит, могу справиться и с её бесом. Договориться. Прогнать.

В горле пересыхает. Хочется сказать: «Я не с ними, я не такая». Но вместо этого я просто киваю.

— Начнём с комнаты Марьяны? — спрашиваю, не отводя взгляда.

Она кивает, и плечи её чуть опускаются — только сейчас, кажется,