снег уже растаял. И жду, когда мой дух-помощник проверит, не затаился ли у них в углах бес.

Убираю телефон, не отвечая. Пока не хочу. Снова оглядываю дом, прислушиваюсь.

Дара, пожалуйста, быстрее.

Ещё несколько минут тянутся бесконечно. Я уже думаю уходить, как из-за угла дома появляется знакомый силуэт. Выдыхаю с облегчением.

Но следом за Дарой выходит Юля.

Глава 14. Неумёха

— В чём дело? — голос Юли врезается в тишину, и я вздрагиваю. — Почему твоя странная девочка из «Звонка» заявляется ко мне в спальню и просит выйти на разговор?

Она косится на Дару. Та стоит чуть поодаль, сложив руки на груди, и выглядит до неприличия довольной. Выполнила задание — можно похвалить. А я… я вообще не знаю, куда себя деть. Из всех людей, которых я могла сегодня встретить после погони по сугробам, Юля — последняя в списке.

Но вот она стоит передо мной. В чёрной куртке, серая вязаная шапка натянута почти до бровей, из-под неё выбиваются светлые пряди. Смотрит так, будто я ей должна по умолчанию. А я не знаю, что говорить — ситуация абсурдная до невозможности.

— Мы бы не побеспокоили, если б это не касалось ваших… — замолкаю, потому что голос звучит слишком напряжённо. Приходится выдохнуть. — Незваных обитателей дома.

Юля хмурится. Недоверчиво, цепко. Разглядывает меня, подливая масла в огонь моих ощущений, что мне здесь не рады. И молчит. Я чувствую, как щёки начинают гореть даже на морозе.

— Бесятина, что раньше тут жила до пожара, разбрелась по деревне, — встревает Дара, и в её голосе проскальзывает неуместная весёлость. — Одну из них мы нашли у вашей соседки, Марьяны. А сейчас этот товарищ снова в вашем доме.

Юля переводит взгляд на Дару. Задерживается на босых ногах, на белом сарафане. Странная девочка из «Звонка» — это ещё мягко сказано.

— Почему я тебя вижу? — спрашивает с раздражением в голосе.

Дара улыбается своей самой загадочной улыбкой и молчит. Юля фыркает. Смотрит снова на меня. Выжидающе. Руки в карманах куртки, поза закрытая, враждебная. И мне вдруг становится дико неловко — за то, что я вообще здесь стою, за этот разговор, за всё.

— Марьяна очень боится, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Этот бес сидел в её комнате, когда мы пришли. А потом сбежал. Похоже, в привычное убежище.

— В наш дом, — Юля заканчивает за меня, и в голосе прорезается металл. — Значит, пожар, что ты устроила, не помог? Ты просто сожгла дом, и тебя за это никто не наказал?

Голос её становится выше, и я чувствую — не просто злость. Что-то другое. Горькое, старое, копившееся всё это время. Обида. Справедливая обида. И от этого только хуже.

— Я не хотела жечь ваш дом, — говорю тихо, без защиты. Просто как есть.

Мы встречаемся взглядами. Секунда, другая, третья — никто не отводит. Не потому что хотим пересмотреть друг друга. Пытаемся понять. Сожалею ли я? Понимает ли она, что огонь был очищающим?

— Так, мне это надоело, — Дара вклинивается бесцеремонно, как умеет только она. — Будете в гляделки играть или делом займётесь?

— Моих дел здесь нет, — Юля дёргает плечом. — Обереги Веры Михайловны работают отлично. Пусть Лариса разложит по периметру участка — и дело с концом. А с моим домом я сама разберусь.

Разворачивается и идёт к калитке, накидывает капюшон, даже не оборачиваясь. Я смотрю ей вслед и чувствую себя последней дурой. Зачем я вообще пришла? Чего ждала?

— Нам нужно объясниться перед Ларисой, — говорю я Даре, когда мы остаёмся одни.

Она кивает и первой выходит на дорогу — не обратно к заснеженной тропинке, а в сторону дома, где нас ждут и, наверное, волнуются.

* * *

— То есть как — исчез? — Лариса теребит рукав кофты, только что выслушав весь рассказ. — А что же теперь делать? Оно может вернуться?

— Может, — мой голос звучит увереннее, чем я себя чувствую. — Но я думаю, есть способ защитить ваш дом. Хотя бы на время, пока мы разбираемся.

— Как?

Поворачиваюсь к Даре, ища поддержки, но тут же понимаю — это бесполезно. Она смотрит на меня с любопытством, но молчит.

— Бабушка сможет помочь, — говорю Ларисе. — Обереги поставить, чтобы эта тень обратно не сунулась. Я сейчас схожу к ней, всё расскажу. Думаю, она больше знает о том, что в деревне творится, подскажет, как дальше быть.

Лариса кивает, но в глазах всё ещё плещется тревога. Наклоняюсь, зашнуровываю ботинки — пальцы слушаются плохо, то ли от волнения, то ли от всего сразу. Поднимаю голову и через приоткрытую дверь вижу край Марьяниной кровати. Она там, сидит, притихшая. Сердце сжимается.

Как хочется помочь им прямо сейчас. По-настоящему, без беготни к бабушке за советом. Стою на пороге и чувствую себя ужасно беспомощной.

— Простите, — говорю, уже взявшись за ручку. — Что не помогла сразу.

— Ох, Саша, — Лариса качает головой, и в её голосе столько тепла, что у меня внутри что-то ёкает. — Я рада, что ты не отказала. Всем жителям деревни повезло и с твоей бабушкой, и, думаю, с тобой.

От этих слов под рёбрами разливается тепло. Но его тут же гасит холодная мысль: манипуляция. Хочет, чтобы я не бросила. Подкупает словами. Я даже усмехаюсь про себя — везде ищешь подвох, Сашка. Но если хотя бы часть её слов — правда, если хоть кто-то в этой деревне считает, что с моей бабушкой повезло, значит, я здесь не просто так.

— Я скоро вернусь, — обещаю и выхожу на крыльцо.

Морозный воздух снова холодит щёки, но на этот раз приятно — отрезвляюще, успокаивающе. Сердце стучит ровно, не выскакивая из груди.

Дара всю дорогу молчит. Идёт рядом, чуть улыбаясь чему-то своему, и в этой улыбке столько довольства, будто она только что выиграла спор.

— Получаешь удовольствие от этой беготни? — спрашиваю, косясь на неё.

— А ты сама как думаешь? — в голосе снова хитринка, но ноты выше, звонче. Словно она подзарядилась от всей этой суеты, набралась сил. Голос и правда звучит сильнее, чем утром.

— Судя по твоему виду, тебе нравится всё, что связано с быстрым перемещением по земле, — фыркаю я.

Дара смеётся — легко, довольно.

— А ты полежи на этой самой земле хотя бы год, посмотрим, как запляшешь, когда снова сможешь свободно перемещаться.

В её голосе нет обиды. Только констатация факта. Но мне всё равно хочется её пожалеть, обнять, сказать что-то тёплое. Будто это я виновата, что она не жила по-настоящему. Что меня не было рядом