вырывается белыми облачками, а на Даре, как всегда, лёгкий белый сарафан — это в тридцатиградусный мороз. Она то и дело оглядывается по сторонам, ловит ртом снежинки, подставляет ладони — те проходят сквозь, не задерживаясь. Смотрит на это с детским удивлением. А когда поднимает глаза, я замираю: в них отражается всё ночное небо целиком. Тысячи звёзд мерцают в её зрачках, будто она вобрала в себя этот бескрайний холодный свет. Глаза горят, переливаются, и от этого она кажется живее всех живых, хотя по всем законам её вообще не должно быть.

— Красиво, — шепчет она.

— Очень, — отвечаю тихо.

Дома бабушка сразу проходит к плите, ставит чайник. Я стягиваю куртку, вешаю на крючок в прихожей и прохожу в комнату. Тетрадь лежит там, где я её оставила — на тумбочке у кровати, рядом с моим аметистом. Беру в руки, чувствуя под пальцами тёплую, вытертую кожу, возвращаюсь на кухню и кладу её на стол. Всю дорогу домой мы молчали, и сейчас молчим тоже — будто собираемся с духом перед чем-то важным, и каждая секунда тянется дольше. Дара присаживается на край стула, осторожно «касается» обложки указательным пальцем — едва нависая над ней. В её взгляде столько благоговения, что у меня перехватывает дыхание.

— Это Ярины тетрадь, — говорит она тихо, будто в храме. — Она была... самой старшей среди нас. Самой мудрой.

Бабушка садится напротив, смотрит на тетрадь, потом на Дару. В её глазах — спокойное любопытство и ни тени удивления. Будто говорящий дух за её кухонным столом — самое обычное дело.

— Я про Ярину слышала, — признаётся бабушка. — От своей бабки. Говорили, сильная была ведунья.

— Сильнее многих, — кивает Дара. — Она эту тетрадь много лет вела. Туда всё записывала: заговоры, обряды, что видела, что чувствовала. Даже мысли свои. О будущем.

Я осторожно открываю первую страницу. Буквы расплываются, чернила выцвели до бледно-коричневого, почти невидимого, местами страницы и вовсе пустые — только вмятины от пера, которое когда-то давило на бумагу.

— Я ничего не понимаю, — шепчу, водя пальцем по едва угадывающимся знакам. — Тут же почти ничего не разобрать.

— Это старые чернила, — бабушка склоняется ближе, щурится. — Стёрлись надписи, да и язык не современный. Тут надо или знахарку старую искать, или…

Она замолкает, и мы обе смотрим на Дару.

Дара улыбается. В этой улыбке — и снисходительность, и гордость, и что-то очень тёплое, почти материнское.

— Я могла бы прочесть. — Она проводит ладонью над страницей, не касаясь. — Я эту тетрадь от корки до корки знаю. Когда-то Анна сама давала мне её — читать, учиться, запоминать. — Она замолкает на секунду, и в её глазах мелькает что-то давнее, такое глубокое, что я не решаюсь спросить. — Я много раз её читала. Каждую строчку, каждый знак.

— Так ты всё помнишь? — интересуюсь я.

— Почти всё.

Бабушка переводит взгляд с тетради на Дару. В этом взгляде — уважение и осторожная надежда.

— Расскажешь?

— Расскажу. Но не всё сразу. Там много такого… — она поднимает на меня глаза, и в их глубине я вижу тоску, которую невозможно притворить. Её брови сдвигаются, будто она решает, сколько правды можно выдать сразу. И я чувствую: в этой тетради — не просто знания, а что-то очень личное, что ранит её до сих пор. — Много такого, к чему нужно подходить постепенно, чтобы не обжечься.

Я киваю, хотя внутри всё зудит от нетерпения и желания узнать всё и сразу. Но Дара права — с ней нельзя торопиться. Я это уже усвоила.

— Тогда начни с самого начала, — прошу я. — Кто такая Ярина? Откуда она взялась?

Дара устраивается поудобнее, обхватывает колени руками. В свете лампы она кажется почти прозрачной, но глаза горят тёплым, живым огнём.

— Ярина пришла к Анне в лес, когда меня ещё не было. — Голос её льётся ровно, как река. — Она тоже Огню служила, только умела гораздо больше, чем обычная ведьма. Сварог говорил с ней иначе, чем с другими — не вспышками, а долгим, ровным горением.

Бабушка подливает чай, а я подаюсь вперёд, опершись локтями на стол, чтобы ничего не упустить.

— Она умела видеть то, что скрыто, и то, что ещё не случилось. Она видела нити: судьбы, связи между людьми, между прошлым и будущим. И знала: всё, что напишет, когда-нибудь пригодится. Не ей, так другой. Той, кто придёт после.

Дара замолкает, и меня пробирает холодок. Той, кто придёт после.

— Ярина не жила в Гриве. Она приходила в гости, как и другие ведуньи. У них был свой круг. — Дара делает паузу, будто вслушивается в эхо тех лет. — А тетрадь она оставила Анне.

— Анне? — переспрашиваю с удивлением в голосе.

— Да. — Она снова смотрит на тетрадь и грустно поджимает губы.

Бабушка молча пододвигает мне кружку с чаем. Я беру её в ладони, грею руки и смотрю на Дару — на её лицо, на горящие глаза, на тетрадь, которую она так бережно гладит взглядом.

— Дара, — говорю я тихо. — А что там, в самом начале? О чём Ярина писала?

Дара улыбается — загадочно, чуть лукаво, как умеет только она.

— О том, с чего всё начинается, — отвечает она. — О доме, о корнях, о том, как важно знать, откуда ты пришла. — Она переводит взгляд на меня, и в нём — бездна. — Прочесть тетрадь уже не получится, но я могу пересказать. Хочешь?

Я киваю, боясь дышать.

Голос её течёт, сплетая старые слова в узоры, и я закрываю глаза, чтобы лучше слышать. За окном тихо падает снег. Чай остывает в кружке. А прошлое оживает, входит в эту кухню, садится рядом с нами — и становится настоящим.

Глава 11. Свободный дух

Иная душа подобна птице: чем крепче её сжимаешь, тем сильнее рвётся на волю. Любить до дрожи — трудно, но отпустить — мудрость. В том и есть сила: не держать в клетке, а дать лететь. Дар свободы не запирай страхом. Пущай гуляет по лесам, пущай учится видеть сны наяву. Тогда и сама узришь больше, чем за стенами избы. А когда отпустишь — она воротится.

Из тетради Ярины

Анна

Дара росла, как лесной цветок — тянулась к свету, к ветру, к каждому новому звуку. В три года она уже знала все тропки вокруг нашей избы лучше меня. В четыре — могла просидеть полдня у муравейника, наблюдая за суетой маленьких строителей, и ни разу не пожаловаться, что комары кусают.

Я брала её с собой всюду. За грибами — она