ГЛАВА 7 Элиза

С каждым новым объявлением о работе в этом районе мои внутренности сжимаются все сильнее. Потребность в финансовой стабильности глубоко укоренилась во мне после взросления в системе. Каждый день без работы потихоньку вгоняет меня в режим выживания. Возвращает в детство, когда некоторые семьи не утруждали себя тем, чтобы кормить приемных детей. Я научилась обходиться почти ничем, когда моя жизнь нестабильна. Это единственное, что я могу контролировать, когда все остальное идет наперекосяк.

В голове проносятся всевозможные мрачные сценарии, и, прежде чем я доведу себя до безумия, я решаю, что будет продуктивнее сесть на автобус до магазина, постепенно вычеркивая товары из списка необходимого и решая, без чего я могу обойтись. Это также хороший повод держаться подальше от Картера.

Часть денег от аренды пойдет на покупку продуктов для него. Я собираюсь выполнить свою часть сделки, нравится ему это или нет. Остальное пойдет в сбережения — столько, сколько смогу. Кто знает, когда я смогу найти другую работу?

Я потрачу каждый цент, чтобы сделать маленькую хижину пригодной для жизни. Я ни за что не смогу продолжать быть соседкой Картера дольше.

Во-первых, я лучше справлюсь сама и смогу адаптировать свои расходы, чтобы выжить. Кроме того, это морально истощает — постоянно притворяться, что я не теряю контроль. Становится все труднее делить с ним пространство. Он невероятно привлекателен, и то, как он на меня смотрит, пробуждает внутри что-то, что я не хочу исследовать.

К счастью, он огромный придурок.

Обогнув ряд, я сталкиваюсь с человеком, которого сейчас хочу видеть меньше всего на свете после Джареда. С его матерью.

— О, Элиза, — она выглядит так, будто ненавидит эту встречу больше меня. — Как ты поживаешь?

— Как я поживаю? — я не могу сдержать легкую дрожь в голосе.

Мэри с неловкой гримасой проверяет цену на соседней полке, боясь, что я устрою сцену. Она знает, я уверена. И вот ее реакция. Я не ждала от нее многого. Сказать, что она едва терпела меня — ничего не сказать. Она никогда не упускала возможности выразить свое неодобрение. По ее мнению, я ненадежна, потому что у меня нет семьи, нет корней. Моя еда была плохой. Мой дом никогда не соответствовал ее стандартам чистоты.

— Пожалуйста, Элиза. Не позорь себя, — пренебрежительный тон ее голоса переключает во мне какой-то рычаг.

— Что? — я не верю своим ушам. — Почему это я должна стыдиться? Это не я изменяла.

— Может быть, он бы и не стал, если бы ты была тем, что нужно моему сыну, — цедит она сквозь зубы.

Она хватает пачку риса и бросает ее в тележку, поворачиваясь ко мне спиной, и направляется к кассе, оставляя меня в оцепенении.

Сомнение в себе начинает возвращаться. Я была недостаточно хороша. Знакомая мелодия, преследующая меня с тех пор, как я стала достаточно взрослой, чтобы понять, что мои родители меня бросили. Это глубоко укоренившийся страх, которым я ни с кем не делилась. Он постыдный.

Это бремя.

Возвращаться к своему придурковатому соседу — последнее, чего я хочу. Я точно знаю, кто ждет давно назревшего визита, поэтому звоню ей.

— Я в магазине. Могу зайти?

— О, дорогая. Я так волновалась, — материнский голос Марты — это бальзам, разливающийся по моему телу. — Пирог с пеканом только что из печи. Он остынет к тому времени, как ты доберешься.

В детстве меня большую часть времени оставляли без присмотра, и я жаждала ощущения, что обо мне заботятся, что есть кто-то, кому не все равно, кто принимает решения и направляет меня в нужную сторону.

В самые темные моменты я рассматривала себя в зеркале, гадая, как выглядели мои родители. Были ли у моего отца такие же карие глаза? У меня мамины соломенно-рыжие волосы? Не знать так же больно, как и не иметь их рядом, чтобы опереться.

Грэм Миллер ушла, и единственные, с кем я могу сейчас поговорить — это Марта и Сэм, соседи моих приемных родителей. Я любила помогать им по дому и в саду, когда жила по соседству.

— Я так рада, что ты здесь! — объятия Марты настолько крепкие, что способны склеить меня заново.

— Извини, что так долго не заходила. Я просто в ужасном состоянии.

— Тише, дитя. Ты в небольшом беспорядке, но ты… посмотри на меня, — она осторожно берет меня за подбородок и приподнимает его. — Все будет хорошо. Это пройдет.

Все, что я могу ей дать — слабую улыбку.

— А теперь иди отдохни, я принесу тебе что-нибудь поесть.

Внутреннее убранство их дома с цветочными обоями напоминает мне о двух годах, проведенных у Миллеров. Их безделушки, собранные за целую жизнь, разбросаны по массивной деревянной мебели, а фотографии Марты и Сэма висят в каждой комнате.

Мое любимое место — старинная плита, на которой я научилась готовить. Марта — прекрасный учитель и самая моя близкая связь с лучшими приемными родителями, которые у меня были.

Дети Грэмса продали дом после его смерти. Пятеро братьев и сестер жили со своими семьями, разбросанными между Восточным и Западным побережьями, и никто из них не планировал возвращаться. Я получила хижину от их родителей, а продажа дома произошла так быстро. Я не могла позволить себе купить то самое место, которое было моим настоящим домом, даже если бы хотела.

Теперь там живет молодая семья с близнецами. Их смех наполняет улицу, когда я навещаю Марту и Сэма. Каждый раз у меня сжимается сердце. От радости за этих детей, у которых есть любящие родители и которые вырастут в прекрасном доме. И от тоски, разливающейся в моих костях по тому, чего я была лишена. Мои родители не любили меня достаточно, чтобы дать мне такую жизнь. Вместо того чтобы быть согретой материнской любовью, меня воспитывали чужие люди, в чьих сердцах не было нежности к беспризорнице.

Растаяв на стареньком диване Марты после того, как она накормила меня до отвала, я чувствую, как тревога немного отступает.

— Я надеялась, что ты от него уйдешь.

— Ты знаешь, мне трудно отпускать людей, — говорю я, откидываясь на мягкий диван. — Он показал мне, что я недостаточно хороша, но я осталась. Я думала, что это лучшее, на что я способна, — я оплакиваю разбитую мечту о семье больше, чем отношения с Джаредом.

Это нормально? Разве я не должна по нему скучать?

Марта сияет на меня.

— Поэтому я так тобой горжусь сейчас.

— Я сделала это, потому что увидела своими глазами.