— Дай угадаю, дорогой папочка не одобрял.

Почему я не удивлен? Семейные узы не имели значения в глазах моего отца. Иногда мне казалось, что он оставил бы меня без колебаний, если бы я не был его наследником.

Я прошел больше реабилитаций и обследований, чем было необходимо, но для матери этого все равно оказалось недостаточно. Единственная причина, по которой я согласен на ее безумные сроки возвращения к работе, это то, что отец умер три года назад, и она боится потерять и меня. Я вижу это в том, как она смотрит на меня — так же, как четыре месяца назад, когда я лежал на больничной койке.

Я не вынесу, если разобью ей сердце или стану причиной того, что она снова проведет бессонные месяцы. Потеря отца чуть не убила ее, и я не позволю ей разбиться снова.

И все же она не может ожидать, что я поставлю свою жизнь на паузу. Это был мой путь с самого дня рождения. Отец безжалостно тренировал меня, чтобы я взял на себя семейный бизнес. Это моя единственная цель и мое предназначение.

Я не ушел и не бунтовал даже после того ужасного выпускного подарка, который он мне преподнес. Мать умоляла меня остаться. Я любил ее, но она была слепа к его истинной сути. Он сделал это не ради моей защиты. А чтобы контролировать меня, чтобы я никогда не выходил за начерченные им рамки.

Он подыскивал подходящую жену, чтобы родить следующего наследника, прямо перед своей смертью. У меня не было выбора в этом вопросе, и я не мог отказаться, если хотел унаследовать компанию. Какова была альтернатива? Его мечты стали моими мечтами, его цели — моими собственными.

К счастью, компания в надежных руках в мое отсутствие. Джеки всегда была прилежной ученицей. Страстно увлеченная финансами и технологиями, хотя отец никогда не видел в ней никого, кроме будущей светской жены. Я не понимал этой его стороны. Он позволял ей присутствовать рядом с нами только для того, чтобы она перестала его донимать.

Что-то я могу контролировать. Выдох каждый раз, когда мои ноги касаются узкой неровной тропы вдоль берега озера. Ритм, который я задаю под тенью сосен, окаймляющих путь. Я выжигаю свое раздражение с каждым километром. После месяцев медленного восстановления силы и выносливости я вернулся к своему беговому режиму. И не собираюсь сдавать позиции.

Чувство удовлетворения гонит меня последние метры до хижины. Я весь в поту, футболка и шорты для бега прилипли, как вторая кожа.

Элиза уже вернулась, сидит с ноутбуком на диване, грызет ногти. Я ненавижу эту привычку у людей. Она меня не слышала, и это дает мне несколько секунд, чтобы заметить нежные изгибы ее профиля.

— Почему ты здесь? — это звучит резче, чем я хотел. Это мое обычное состояние, от которого я не могу избавиться.

Она подпрыгивает на месте, но вместо ответа ее рот беззвучно произносит «О». Ее взгляд скользит по моему телу, и забавно наблюдать за ее реакцией. Это придает моему эго столь необходимый подъем. Свидания не были в приоритете во время восстановления.

Я прочищаю горло, и она выходит из транса. Кончики ее ушей краснеют, а то, как ее шея сокращается, когда она неловко сглатывает, на мгновение гипнотизирует меня. У меня возникает неожиданное желание проследить это движение большим пальцем и нажать на точку пульса, чтобы почувствовать его биение под своей кожей.

— День был коротким, — ее голос низкий, почти хриплый, и впервые за месяцы мой низ живота слегка сжимается — так легко, что я мог бы этого не заметить. Это облегчение приходит в самое неподходящее время. Я не хочу возбуждаться от этой растрепанной женщины. Поэтому я разворачиваюсь на пятках с коротким кивком и направляюсь прямо в ванную.

Голос Элизы останавливает меня.

— Куда ты бегал?

— Это тебя не касается.

Она застывает в беззвучном слове, которое гаснет, затем ее выгнутые брови сходятся вместе, заставляя нос сморщиться.

— Я понимаю, что ты человек замкнутый. Но не нужно повторять это так, будто я ребенок, — она убирает волосы за ухо, ее губы сжаты в прямую линию. — Я думала, ты захочешь узнать, как здесь избегать медведей. Но как хочешь, — она поворачивается обратно к ноутбуку и печатает с ненавистью, ударяя по клавишам с излишней силой.

— Медведи? Серьезно? — спрашиваю я недоверчиво.

— Можешь загуглить. Или нет. Хижина оплачена на три месяца, так что мне все равно, — она не смотрит на меня, и я заслужил ее холодность. Не ее вина, что мое тело вспомнило, что у меня не было секса месяцами.

Эта версия ее довольно забавна. Не боится говорить то, что думает. С характером.

Последние часы ничуть не улучшили мое настроение. Пробежка была лишь временным решением моей текущей проблемы. Что мне вообще здесь делать?

— Их не нужно мыть.

Элиза тянется к посуде, которую я механически тер под струей воды, и я хмурюсь.

— Мужчины не любят заниматься такими вещами, — снова пробует она. — Ничего страшного, я могу…

Слова срываются с губ прежде, чем я успеваю остановиться.

— Ты понятия не имеешь, что нравится такому мужчине, как я.

Она краснеет и теряет дар речи.

— С каким мужчиной ты вообще жила до этого? — рявкаю я, не в силах сдержать раздражение.

— Я просто хотела помочь, — запинается она.

— Конечно, — сарказм сочится из моих слов. — Я не инвалид. Не нуждаюсь в том, чтобы ты или кто-то еще сюсюкались со мной, — я знаю, что она не истинная причина моих проблем, но я не могу остановиться.

— Я не сомневаюсь в твоей способности мыть посуду, — говорит Элиза, глядя на меня с беспокойством. — У нас есть договоренность, помнишь? Я остаюсь здесь и помогаю тебе, в обмен?

Она выполняет свою часть сделки, а я срываю на ней свое раздражение.

— Я хочу вести себя прилично, но ты очень усложняешь мне это, — спокойно настаивает она.

Мое раздражение разрастается.

— Не беспокойся. Я справлюсь.

Она продолжает смотреть на меня своими большими карими глазами, и мне нужно пространство.

— Можешь идти.

Элиза разворачивается и направляется в спальню, не проронив ни слова. Я ненавижу себя. Я сдуваюсь, гнев выплескивается наружу, оставляя меня пустым, уставшим и полным вины.

То, что она приличный человек, иррационально действует мне на нервы.

За ужином она не выходит. Я слишком горд, чтобы стучаться в ее дверь, несмотря на грызущее ощущение, что она сегодня ничего не ела.

Она, наверное, ждет, пока я лягу