бы на содержание единственной бригады. При том, что своей основной задачей — Виктор понимал это ещё будучи ребёнком, в Милке дети взрослели рано — люди считали уклонение от налогов. Как угодно, любым путём.

«Если бы эти люди хотели работать и зарабатывать, — вспомнил Виктор восклицание интернатского преподавателя, рассказывавшего об основах государственной экономики. — Если бы только хотели! Но они не хотят. Главная цель каждого из них, то, за что они держатся руками и зубами — урвать побольше, отдать поменьше. Обмануть, украсть. Делать что угодно — лишь бы не делиться с Мегаполисом доходами, которые тот тратит на них же. На заботу об их здоровье! Люди сами роют себе могилы и не понимают этого. Надеются, что пронесёт. Что новый вирус их не затронет».

Повзрослев, Виктор понял, откуда растут ноги у странной надежды жителей Милка — где далеко не все могли позволить себе купить браслет, а уж тем более установить на него прошивку, контролирующую состояние организма. Одиннадцати процентам населения вирус не угрожал. При каждой новой вспышке ровно одиннадцать человек из каждой сотни оставались незараженными. И никакой системы, так же как в появлении вирусов, в этом не прослеживалось. Вирус обходил стороной как стариков, так и грудных младенцев. Мужчин, женщин, взрослых, подростков — неважно. Вокруг человека мог заболеть и вымереть целый подъезд, весь многоэтажный дом — а самого его зараза не касалась. И так происходило каждый раз. При каждой новой вспышке. Население Милка, к тому моменту уже оказавшееся за спешно выстроенной бетонной стеной, сочло эту закономерность проявлением некой божественной мудрости.

Одиннадцать Стражей. Проклятых Стражей — в отличие от Тринадцати Святых, изгнанных с небес на землю и упокоившихся тут. Когда-нибудь Одиннадцать вернутся из изгнания и спасут людей. А всё, что можно сделать сейчас, это ждать и молиться. О том, что следующая вспышка не коснётся лично тебя.

К тому моменту, как новая вакцина, изобретённая в Департаменте Здоровья и распространяемая в цветных округах со скоростью ветра, добиралась до Милка, проходила, как правило, не одна неделя. Часть жителей уже нельзя было спасти. Часть — но далеко не всех. По статистике, вирус выкашивал от пятнадцати до двадцати процентов людей. Прочих удавалось выходить. И были еще Одиннадцать: люди, которым спасение не требовалось по определению.

Виктор вдруг понял, что давно идёт, не сверяясь с навигатором. Выйдя из квартиры Бернарда Краувица, он задал плежеру маршрут, но последние кварталы прошагал, не заглядывая в него.

Ноги несли Виктора сами. Глаза узнавали знакомые улицы. Он поворачивал в следующий переулок раньше, чем понимал, почему это делает.

На навигаторе приветливо светилась зеленая точка — показывающая, что идти осталось недалеко. Но на одной из замусоренных улочек Виктор остановился.

Спросил у пожилой женщины в фартуке, дымящей трубкой у дверей закусочной:

— Простите. К Храму Одиннадцати Стражей — туда? — он намеренно указал неправильное направление.

— Похмелись, сынок, — участливо глядя на него, посоветовала женщина. — Туда, — и махнула в нужную сторону. — Может, зайдёшь — здоровье поправить? Мы открыты уже.

— Спасибо. В другой раз.

Виктор пошёл туда, куда указала женщина.

— Храни тебя Одиннадцать, — вдруг услышал он вслед.

Обернулся.

Губы прошептали ответ сами — будто вовсе без его участия, будто и не было этих лет:

— Спасены будем.

Женщина добродушно кивнула.

Глава 10

Локация: Белый Округ, Юго-Западный сектор.

Храмовая площадь

Когда Виктор узнал, как появились Одиннадцать, он долго истерически ржал. Одиннадцать процентов — людей, которых не трогает вирус.

Основателем новой религии принято было считать Святого Виктора. Набожная госпожа Ковальски назвала единственного сына в честь него, и Виктор с нетерпением ждал двадцатипятилетия — возраста, в котором на законном основании сможет поменять имя.

Сведения о житии Святого Виктора в цветных округах и Милке полярно разнились. Если в Милке этого человека, умершего тридцать шесть лет назад, почитали за святого, то статья в учебнике Академии Эс-Ди выдавала сухую, короткую справку.

Родился в Тине, самом дальнем округе Мегаполиса, лежащим за границей Милка. Нигде и ничему не учился — единственное, чему можно научиться в Тине, это не помереть с голоду. Небесталанный художник, перебивающийся случайными заработками. Наркоман, алкоголик. И создатель символа Одиннадцати — изображения Стражей. Фигура, занёсшая меч над наклонной чертой. Под чертой — жуткая тварь, выползающая из лежащей на боку восьмёрки-бесконечности. Стражи побеждают бесконечность перерождений вируса.

С осознанием того, что символ, в детстве вызывавший восторг и благоговение, является всего лишь стилизованным изображением знака %, Виктору удалось смириться не сразу. Сейчас, став взрослым, психологам интерната он от души сочувствовал. И изо всех сил пытался сопротивляться тёплой, против воли захлёстывающей волне, поднимающейся из каких-то давних глубин. Он думал, что всё позабыл. Он не был на этой площади двенадцать лет. Но, оказывается, не забыл ничего.

Виктор понял, что идёт по улице, которой ходил в детстве. Понял, что узнаёт всё вокруг — дома, переулки, лавки торговцев. Вот сейчас, за этим поворотом... Сейчас.

— Ой, прости! Храни тебя Одиннадцать. — Девушка, торопясь, на бегу задела его плечом.

Невысокая, стройная, лица под сбившимся набок капюшоном не разглядеть — только выбиваются наружу длинные золотистые волосы. Строгое коричневое платье, поверх него чёрная накидка без рукавов — так одевались женщины, служащие Одиннадцати. Девушка обогнала Виктора, добежала до Храма и, привычно выставив перед собой на пороге руку наискось, юркнула внутрь.

— Спасены будем, — буркнул ей вслед Виктор.

Поправил соскользнувший с плеча рюкзак. Огляделся. И вдруг понял, что Храм, в детстве казавшийся огромным и величественным, сейчас выглядит именно тем, чем является. Старой, съёжившейся и покосившейся от времени постройкой, которой наспех проведённый косметический ремонт скорее навредил, чем помог. Храм недавно покрасили, и выглядело это так, будто строгая пожилая дама вдруг густо подвела глаза, губы и нарумянила впалые щёки.

А площадь возле Храма осталась неизменной. Те же лотки, торгующие незамысловатыми лакомствами, те же попрошайки и воры, шарящие по карманам зевак, тот же ряд кабаков и увеселительных заведений на другой стороне площади. Те же бродячие проповедники, призывающие людей обрести новую жизнь.

И — Красавица Эльза. Она стояла там, где привык видеть её Виктор, когда был мальчишкой. Как будто старуха все эти годы никуда не уходила. Как будто