уже почти умерла. Это дурно влияет на почтительность.

На этот раз он всё-таки усмехнулся. Коротко. Резко. Почти зло.

И от этой усмешки двор у прачечной вдруг стал теснее.

Опасно.

Очень.

В покоях её уже ждали.

Мира — с подносом, на котором действительно стояли запечатанный чайник, миска с горячей водой и свежие полотна. И второй, незнакомый Аделаиде человек — сухощавая женщина лет тридцати пяти в чистом синем платье экономской помощницы, слишком собранная для простой прислуги.

— Кто это? — спросила Алина, скидывая плащ.

— По приказу милорда — госпожа Ивона, — ответила Мира. — Она ведала бельевыми кладовыми в нижнем крыле. Теперь временно будет помогать только вам.

Ивона склонила голову.

— Миледи.

Голос низкий. Спокойный. И руки — тоже рабочие, не праздные.

Хорошо.

— Временно — это до какого момента? — спросила Алина.

— Пока вы не решите иначе, — ответила Ивона без колебаний.

Ещё лучше.

Значит, Рейнар не только отобрал у Бригитты ключи, но и начал подрезать ей людей.

Алина села у стола, и усталость наконец накрыла по-настоящему. Не так, чтобы упасть — скорее тяжёлым тёплым свинцом в плечах и пояснице. Организм напоминал: ты не железная, ты пережила отравление, почти бессонную ночь, труп, лазарет и новый труп.

Замечательно.

Она сделала несколько глотков воды и велела:

— Рассказывайте по порядку.

Мира тут же выложила на стол стопку платков. Ивона — связку ключей, уже других, не Бригиттиных, и тонкую тетрадь с пометками по белью.

Один платок действительно отсутствовал.

Серый, с тёмной вышивкой по краю.

— Кто имел доступ? — спросила Алина.

Ивона открыла тетрадь.

— Ваше бельё собирала Лисса. До вчерашнего вечера. Потом, по распоряжению госпожи Бригитты, часть вещей велели перебрать и перенести в северную кладовую.

— Зачем?

Мира и Ивона переглянулись.

— Сказали, что в верхнем крыле будет перемена комнат, миледи, — осторожно произнесла Ивона. — Такое бывает, когда ждут гостей.

Конечно.

Алина провела пальцем по вышивке на ближайшем платке.

— Значит, Лисса могла взять мой платок сама.

— Могла, — кивнула Ивона. — Но в тетради нет отметки, что что-то пропало. А я привыкла, чтобы была.

— И кто ведёт тетради обычно?

— Я. Но последние три дня госпожа Бригитта забрала хозяйственные книги к себе.

Очень удобно.

— Мне нужны все записи, — сказала Алина. — По белью, кухне, настоям и переселению комнат. Всё, что госпожа Бригитта забирала к себе.

— Это непросто, миледи, — осторожно сказала Ивона. — У неё свой шкаф. И второй ключ, о котором не все знают.

Алина подняла глаза.

— Зато теперь знаю я.

Мира тихо положила рядом ещё одну вещь.

Клочок красной шерстяной нити.

— Я принесла для сравнения, миледи. Из прачечной.

Алина взяла его и положила рядом с платком.

Точно такой же цвет. Грубая шерсть. Не украшение, не шитьё.

Отметка.

— Хорошо, — сказала она. — Значит, северное крыло действительно связано не только со слухами.

В дверь постучали.

Коротко. Не слуга. Не робкая прачка.

Рейнар.

Она поняла это прежде, чем Мира успела открыть.

И, к собственному раздражению, успела заметить, как сердце чуть сбилось с ритма.

Дурость.

Мира открыла дверь.

Он вошёл без плаща, в тёмной форме, будто вечер уже принадлежал ему по праву. На этот раз без той ледяной отстранённости, с которой появлялся утром. Усталость проступала сильнее. Скулы жёстче. Взгляд тяжелее.

Но главное — он был здесь не случайно.

— У вас четверть часа до ужина, — сказал Рейнар, окинув комнату быстрым взглядом. Мира, Ивона, платки, нить, записи. — Потом спускаемся.

— Вы сами пришли меня провожать? — спросила Алина. — Какая честь.

— Я пришёл убедиться, что вы не решите в оставшееся время вскрыть ещё один подвал.

— Только если там плохо стирают бельё.

Его взгляд скользнул по столу.

— Нашли что-то?

— Да. У Бригитты слишком много удобных совпадений. У Лиссы в руках оказался именно мой платок из набора, который вчера перебирали для северного крыла. А под ногтем у неё — красная нить. Такой помечают бельё северной гостевой.

Рейнар не двинулся.

Только лицо стало жёстче.

— Значит, северная гостевая готовилась давно, — тихо сказал он.

— Или кто-то очень хотел, чтобы я так подумала.

Он посмотрел на неё. Долго. Почти неподвижно.

— Вы всё ещё считаете, что я лгал насчёт этих комнат?

Вопрос прозвучал ровно. Но за ровностью чувствовалось что-то ещё. Не обида — он не был похож на человека, который позволяет себе такую роскошь. Скорее опасное, сдержанное ожидание.

Алина встала.

Мира и Ивона немедленно отступили к стене, став почти незаметными. Очень правильно.

— Я считаю, — сказала она тихо, — что в этом доме мне каждый час подсовывают новую ложь. И мне приходится выбирать, какая из них ваша, а какая — нет.

В его глазах вспыхнуло что-то тёмное.

Он шагнул ближе.

— Выбирайте осторожно.

— Я пытаюсь.

— Нет. — Ещё полшага. — Вы пытаетесь уколоть туда, где, как вам кажется, больнее.

— А вам больно?

Вопрос вырвался раньше, чем она успела его проглотить.

Плохой вопрос.

Очень.

Потому что воздух в комнате сразу изменился. Мира у стены перестала дышать, кажется, вовсе. Даже огонь в камине будто притих.

Рейнар остановился в шаге.

Слишком близко.

— Не проверяйте, — произнёс он низко.

— Уже поздно.

Собственный голос прозвучал хриплее, чем следовало.

Он опустил взгляд на её шею, где под воротом всё ещё скрывались следы удушья, потом — на губы, и это длилось ровно миг. Один. Но Алина почувствовала его как прикосновение.

Проклятье.

— Вечером, — сказал он наконец так, будто напоминал и себе, и ей. — Вы обещали осмотреть плечо.

— После ужина.

— После того, как перестанете провоцировать офицерский стол.

— Я не провоцирую. Я дышу. Их это уже раздражает.

Теперь он всё же усмехнулся. Коротко.

— Ужин обещает быть занятным.

— Для кого?

— Для тех, кто до сих пор считал вас слабостью.

Он сказал это без тепла. Без ласки. Как факт.

И от этого слова вдруг легли тяжело и правильно.

Не слабостью.

Значит, уже не так её видит.

Опасно. Очень опасно — замечать такое и позволять этому иметь значение.

Алина отвернулась первой. Подошла к столу, коснулась пальцами графина с водой, лишь бы что-то сделать руками.

— Тогда идём, — сказала она. — И раз уж это ужин с врагом, я хочу хотя бы знать, кого сегодня считать врагом официально.

— Почти всех, — спокойно ответил Рейнар.

— Прекрасно. Значит, ошибиться будет трудно.

Большой зал оказался именно таким, каким должен быть зал крепости, где привыкли больше к приказам, чем к радости.

Длинный стол, тёмное дерево, канделябры, свет которых не смягчал, а только подчёркивал жёсткие линии лиц. На стенах — штандарты, оружие, головы зверей. Офицеры в форме. Несколько женщин — жёны старших командиров или родственницы дома. И