под одеялом дрожала короткой мелкой дрожью.

— Тот, у окна, — сказала Алина. — Что с ним?

Освин замялся.

— Коготь скользнул по ребру. Ничего опасного.

— Покажите.

— Миледи, он уже перевязан.

— Значит, расперевяжем.

Мужчина на койке открыл глаза. Тёмные, упрямые, настороженные.

— Не надо, — сипло произнёс он. — Со мной всё в порядке.

— Вот это, — сухо сказала Алина, — в лазаретах обычно произносят люди, у которых потом ночью останавливается дыхание.

Несколько раненых хрипло засмеялись.

Мужчина поморщился, но спорить не стал.

Когда Алина подошла ближе и коснулась повязки, он дёрнулся уже от одного этого движения.

Боль.

Глубже, чем просто царапина.

Она осторожно надавила ниже ребра. Мужчина резко втянул воздух.

— Как зовут?

— Дан… Данер.

— Хорошо, Данер. Сейчас или вы перестанете играть в крепость, или я сниму с вас эту повязку при всех и выясню, что именно у вас там гниёт или кровит.

Он попытался ухмыльнуться.

— Умеете утешить, миледи.

— Это часть дара.

Повязку сняли. Под ней оказался длинный рваный след по боку, уже начавший воспаляться по краям, но главное было не это. Дыхание с этой стороны шло хуже. Под кожей чуть ниже раны ощущалась плотная болезненная припухлость. И если он кашлял, то, вероятно, скрывал это изо всех сил.

— Кашель есть? — спросила она.

Он отвёл взгляд.

Значит, есть.

— Кровью?

Молчание.

Рейнар подошёл ближе.

— Отвечай.

— Немного, милорд, — через силу выдавил Данер.

Освин побледнел окончательно.

Алина закрыла глаза на мгновение, сдерживая раздражение.

— Вы вообще кого-нибудь здесь собирались дожить до весны? — тихо спросила она в пространство.

Подлекарь не ответил.

— Ему нужен покой, тепло, частая смена повязки и наблюдение за дыханием. Если крови станет больше — немедленно ко мне. Если начнёт синеть губа или не сможет лежать — тоже. И не заставлять его маршировать героем по двору.

— Он должен был завтра встать, — пробормотал Освин.

— Конечно. А послезавтра, вероятно, умереть красиво и дисциплинированно.

Даже Рейнар на это ничего не сказал.

Он просто смотрел на неё так, что Алина уже не могла не чувствовать этого взгляда.

Не холодного теперь.

Сосредоточенного. Острого. Как будто он видел не только женщину перед собой, но и впервые — пользу, силу, которую до сих пор не с чем было сравнить.

И это ощущалось слишком ясно.

Слишком горячо.

Чтобы не смотреть на него, Алина повернулась к столу с перевязками.

И тут увидела совсем уж вопиющее.

На деревянной поверхности лежали инструменты. Нож, щипцы, иглы, крючок — всё вперемешку, на одном полотне, едва обтёртое, местами с засохшей бурой кромкой у металла.

Она застыла.

Потом очень медленно повернулась к Освину.

— Этим вы режете живых?

— Инструменты были кипячены утром, миледи…

— А после этого валялись в общем воздухе рядом с грязными бинтами, руками и вашим драгоценным здравым смыслом?

Он открыл рот.

И снова закрыл.

Алина взяла щипцы двумя пальцами, как что-то особенно оскорбительное для профессии.

— Нет, — сказала тихо. — Всё. С этого момента здесь будут новые правила.

Лазарет замер.

Рейнар скрестил руки на груди. На мгновение. И тут же едва заметно поморщился — боль в плече никуда не делась.

Алина увидела, конечно.

Но пока отложила.

— Отдельно чистые перевязки. Отдельно грязные. Вода меняется не “когда помутнела”, а после каждого тяжёлого пациента. Инструменты кипятить после использования и хранить закрытыми. Столы мыть горячей водой и щёлоком. У всех, кто трогает раны, чистые руки и короткие ногти. И если я ещё раз увижу, что вы перевязываете человека тем, чем до этого вытирали таз, я сама найду вам применение похуже.

— Вы собираетесь превратить крепостной лазарет в королевскую лечебницу? — не выдержал Освин.

— Нет, — ответила Алина. — Я собираюсь превратить его в место, где люди хотя бы не дохнут от вашей небрежности.

Тишина.

Потом кто-то с дальних коек негромко, но отчётливо сказал:

— Вот это правильно.

И это было всё.

Иногда достаточно одного голоса, чтобы остальные перестали делать вид, будто ничего не слышали.

По лазарету прошёл глухой ропот. Не бунт. Не смех. Скорее то особое движение воздуха, когда люди, измученные болью и привычным беспорядком, вдруг допускают мысль: а что, если эта странная женщина и правда знает, что делает?

Освин побледнел ещё сильнее.

— Милорд, — начал он, явно ища поддержки у генерала. — Я не могу отвечать за всё, если теперь каждая…

— Сможете, — перебил Рейнар. — Но уже не один.

Он посмотрел на Алину.

Слишком долго. Слишком открыто для человека, привыкшего держать лицо как броню.

— Что вам нужно? — спросил он.

Вопрос прозвучал так, будто речь шла не о сиюминутной прихоти, а о военном запросе.

Алина медленно развернулась к нему.

Вот он.

Момент, когда можно было просить скромно, осторожно, как просит зависимая женщина в чужом доме.

Или правильно.

— Чистый лён, много. Большие котлы для кипячения. Щёлок. Отдельный шкаф под инструменты. Ещё два таза. Жаровню. Ножницы получше этих. И людей, которые умеют слушать, а не изображать глубокую преданность, пока пациент гниёт.

По койкам прокатился новый смешок.

Рейнар не улыбнулся. Но в глазах вспыхнуло что-то тёплое и тяжёлое одновременно.

— Получите, — сказал он.

Освин побледнел окончательно.

— Милорд!

— Что ещё? — так же спокойно спросил Рейнар у Алины, будто подлекаря в комнате уже не существовало.

Она на мгновение замолчала.

Потому что знала: сейчас скажет не самое разумное.

— Ваше плечо, — произнесла она.

В лазарете стало тихо так резко, что у окна перестал кашлять даже Данер.

Рейнар медленно повернул к ней голову.

— Вы не умеете выбирать время.

— Вы не умеете вовремя лечиться.

Один из молодых раненых вдруг закашлялся в кулак, явно пряча смех. Освин выглядел так, будто молит небо о глухоте.

Алина не отвела взгляд.

— Вы обещали не мне, — негромко сказал Рейнар. — Вы даже не обещали себе.

— Я ничего и не обещала. Я просто вижу, что у вас воспаление или плохо сросшаяся травма. И если вы хотите продолжать спасать крепость с видом великомученика, хотя бы дайте сначала проверить, не потеряете ли вы руку от собственной гордости.

Тишина стала почти невыносимой.

Потом с дальней койки раздался сиплый голос Лорна:

— Милорд, вы бы послушали миледи.

И в эту секунду лазарет окончательно перестал быть прежним.

Потому что один солдат, которому она только что не дала сгнить заживо, сказал это не из храбрости.

Из доверия.

Рейнар медленно перевёл взгляд на него, потом — обратно на Алину.

И впервые за всё время не отшутился, не отрезал, не ушёл в ледяную вежливость.

— Вечером, — сказал он.

Одно слово.

Но произнесённое так, что она поняла: это не отговорка.

— В моих покоях, — добавила Алина прежде, чем успела подумать.

Лазарет