Не улыбка. Скорее память о ней.

— Я начинаю понимать, почему вас так сложно убить.

— Потому что я неприятна в быту?

— Потому что вы не умеете вовремя останавливаться.

— Зато вы, как вижу, прекрасно умеете не замечать, что у вас под носом готовят новую хозяйку.

Она произнесла это жёстче, чем собиралась.

И сразу увидела, как в его взгляде мелькнул тот самый опасный свет.

— Не сейчас, Аделаида.

— А когда? Когда мне принесут траурное платье и сообщат, что вышло недоразумение?

— Когда вы перестанете приписывать мне чужую глупость.

Слова ударили точно.

Алина замолчала.

Не потому, что он велел. Потому что на секунду слишком ясно увидела: да, его злило не само подозрение, а то, что она поставила его в один ряд с теми, кто уже почти делил её комнаты.

Неприятное чувство — понять, что задела не туда.

— Хорошо, — сказала она после короткой паузы. — Тогда докажите, что это не ваша глупость, а действительно чужая.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом вдруг кивнул — коротко, почти резко, будто решение далось неохотно.

— Идёмте.

— Куда?

— Туда, где вы так рвались быть полезной.

Это прозвучало не как уступка. Как вызов.

И, конечно, она приняла его мгновенно.

Лазарет крепости находился в восточном крыле, ближе к казармам, чем к господским покоям. Уже на подходе Алина почувствовала знакомое — до дрожи знакомое — сочетание запахов: горячее железо, мокрая шерсть, пот, плохо вымытый пол, старый гной, травы, которыми пытались перебить чужую боль, и кислый дух страха.

Лечебница, где спасают на честном слове и привычке выживать.

Её шаг замедлился сам собой.

Что-то внутри сжалось и тут же раскрылось.

Она слишком давно не входила в такое место как врач. Не в воспоминании, не в сновидении, не в кошмаре последней операции, а вживую — туда, где страдание лежит рядами и ждёт не жалости, а решения.

Рейнар открыл перед ней дверь сам.

Этот жест был настолько неожиданным, что она едва не споткнулась на пороге.

— Не смотрите так, — сухо сказал он.

— Как?

— Будто я снова случайно стал похож на человека.

— Милорд, в вашем случае это действительно событие.

Он пропустил её вперёд.

Лазарет оказался большим, но запущенным. Слишком тёмным, несмотря на высокие окна. Слишком душным. Койки стояли плотнее, чем следовало бы. На нескольких лежали солдаты — кто спал, кто стонал в полубреду, кто, стиснув зубы, просто смотрел в потолок, как люди смотрят на боль, которую нельзя победить, но можно переждать.

На дальней лавке стоял таз с мутной розоватой водой.

Алина увидела его — и внутри у неё всё похолодело.

Этой водой, похоже, уже что-то мыли. Не один раз.

Рядом на столе лежали свёрнутые перевязки. Серые. Не белые. Серые. С катышками застиранной ткани и тёмными пятнами, которые никто даже не пытался отбелить.

— Прелестно, — тихо произнесла она.

— Что именно? — спросил Рейнар у неё за плечом.

Она развернулась к нему резко.

— Всё. Абсолютно всё. — И, не дожидаясь ответа, пошла дальше. — Кто здесь отвечает за раненых после смерти лекаря?

Из-за ширмы вышел мужчина лет пятидесяти — низкий, сухой, с острой бородкой, в коричневой одежде помощника лекаря. Его взгляд скользнул по Рейнару, по Алине, задержался на её лице с явным изумлением и немедленно стал настороженно-вежливым.

— Подлекарь Освин, милорд, — поклонился он. — Я временно веду дела, пока не прибудет новый мастер.

— Не прибудет, — сказала Алина раньше, чем вмешался Рейнар.

Освин моргнул.

— Миледи?

— Если вы называете это “веду дела”, то новый мастер вам не поможет. Нужен пожар, мыло и половина здравого смысла.

Подлекарь побагровел.

— С позволения миледи, мы делаем всё, что возможно в условиях военной крепости.

— Правда? — Она подошла к тазу и посмотрела в мутную воду. — И эта жижа у вас тоже от большой военной необходимости?

Освин сжал губы.

— Воду меняют каждый час.

Алина подняла на него взгляд.

— Тогда молитесь, чтобы я никогда не увидела ту, которую вы считаете грязной.

Рейнар молчал.

Но она чувствовала его внимание, жёсткое и неподвижное. Он не останавливал. Значит, хотел видеть, к чему она придёт.

Хорошо.

Она подошла к ближайшей койке. Молодой солдат с перевязанным бедром попытался приподняться, увидев генерала, и тут же поморщился.

— Лежать, — коротко сказал Рейнар.

Тот рухнул обратно.

Повязка на его ноге была наложена грубо. Ткань уже промокла, подсохла и снова промокла. Если рану не открыть сейчас, можно было смело ставить свечу за упокой.

Алина оглянулась.

— Ножницы. Чистые. Вода. Ещё одна свеча. И стол сюда.

Освин окаменел.

— Миледи, вы не можете…

— Не могу что? — спросила она так спокойно, что у мужчины дёрнулось веко. — Видеть, что у вас под повязкой варится заражение? Или приказывать принести воду в место, где она вообще-то должна стоять по умолчанию?

— Это солдатская рана, не дамская прихоть.

— А инфекция, надо полагать, различает пол и чин?

Тишина легла на лазарет, как мокрая простыня.

Где-то у дальней койки кто-то сдержанно хмыкнул и тут же закашлялся.

— Делайте, что велит леди Вэрн, — спокойно сказал Рейнар.

Освин замер.

— Милорд…

— Сейчас.

Вот и всё.

Подлекарь сорвался с места так быстро, будто его самого собирались перевязать теми серыми тряпками.

Алина медленно выдохнула.

И только тогда заметила, что несколько раненых уже украдкой смотрят на неё. С недоверием, интересом, усталой насмешкой. Наверняка по крепости давно ходили рассказы о безумной леди, истериках и слабых нервах. А теперь эта леди стояла посреди лазарета в плаще генерала и распоряжалась их подлекарем так, будто делала это всю жизнь.

В каком-то смысле — да.

Когда принесли воду, свечу и ножницы, она сама села на край койки и осторожно начала снимать повязку.

Солдат побледнел.

— Миледи… не надо… — пробормотал он, стыдясь то ли боли, то ли самой ситуации.

— Имя, — спросила она.

— Лорн, миледи.

— Хорошо, Лорн. Сейчас будет неприятно. Потом — меньше. Если начнёте вырываться, станет хуже нам обоим.

Он нервно сглотнул и, к её удивлению, кивнул.

Первые витки ткани отошли легко. Потом повязка прилипла.

Алина увидела, как напрягся его живот, как рука вцепилась в край простыни.

— Тише, — сказала она уже другим голосом. Тем самым, которым говорила в операционной и в реанимации, когда страх нужно было отсечь от человека, как лишнюю ткань. — Дышите. Не быстро. Ровно. Смотрите на меня.

Он посмотрел.

И подчинился.

Рейнар стоял молча, чуть в стороне, но она ощущала его взгляд почти физически.

Повязка отошла.

Запах ударил сразу.

Освин, оказавшийся слишком близко, поморщился и отвёл лицо.

Рана на бедре была глубокой, неровной — похоже, рваный порез или след от когтей. Края