воспалены, вокруг кожа горячая, красная, отёкшая. В одном месте уже копился густой мутный гной.

— Как давно? — коротко спросила Алина, не отрываясь.

— Пять дней, миледи, — ответил Освин.

Она медленно подняла на него взгляд.

— Пять дней вы это видели и решили ждать, пока у него начнётся жар и бред?

— Рана была очищена! Мы прикладывали настои…

— Вы приложили ему смерть, — отрезала она.

Лорн дёрнулся.

— Не умру же, миледи? — спросил неожиданно тихо. Совсем мальчишески. И в этом вопросе было столько сдержанного страха, что Алина почувствовала, как внутри болезненно кольнуло.

— Пока я здесь — нет, — сказала она.

Слова вырвались слишком уверенно.

Но она уже знала: да, вытащит. Должна.

— Мне нужен крепкий горячий отвар из коры ивы, если у вас он есть. Чистое полотно. Миска с тёплой водой. И что-нибудь крепкое, чем можно его напоить перед чисткой, если вы не хотите, чтобы он прокусил себе язык.

Освин не шевелился.

— Что встали?

— Миледи собирается…

— Спасать вашего пациента, раз уж вы заняты тем, чтобы его добить.

Рейнар сделал шаг вперёд.

— Освин.

Подлекарь вздрогнул.

— Да, милорд.

— Выполняйте.

Через несколько минут лазарет уже двигался иначе. Не быстро, нет. Но собраннее. Резче. Как бывает, когда в разболтанную систему вдруг входит чужая воля и становится центром.

Алина вымыла руки так тщательно, как только могла в этих условиях. Потом заставила Освина подать ей настойку для обезболивания, понюхала, отбросила половину трав как бесполезную и выбрала одну бутылочку с терпким резким запахом — видимо, местный крепкий спирт.

— Пейте, Лорн.

Парень поморщился, но выпил.

— Ещё.

— Миледи…

— Ещё, если хотите кричать чуть тише.

По койкам прошёлся нервный смешок.

Даже один из старших солдат у стены скривил губы так, будто не понял сам, почему ему вдруг стало легче.

Когда Лорн выпил, Алина взяла чистое полотно, смочила, промыла края раны. Он всё равно дёрнулся и зашипел сквозь зубы.

— Держите его, — сказала она.

Освин отступил. Но Рейнар уже оказался с другой стороны койки.

Просто подошёл и положил ладонь солдату на плечо.

— Лежи, — произнёс негромко.

И этого оказалось достаточно.

Лорн замер, только дыхание сбилось сильнее.

Алина подняла глаза на генерала всего на секунду. Он смотрел не на неё — на рану. Лицо было холодным, собранным. Но в том, что он вообще встал рядом, держал своего солдата и не ушёл, уже было больше, чем в большинстве красивых речей о долге.

— Сейчас будет больно, — предупредила она.

— Я понял, миледи.

Она кивнула — и вскрыла гнойный карман.

Лорн захрипел, выгнулся, но ладонь Рейнара удержала его на месте так же надёжно, как ремни удерживали пациентов под наркозом в старом мире.

Из раны хлынула мутная жидкость. Запах стал ещё хуже. Освин тихо выругался сквозь зубы. Кто-то у соседней койки отвернулся. Алина же почувствовала только одно — ясность.

Вот оно.

Живое ядро всего, что она умела. Не красивые слова. Не борьба за комнаты и сплетни. А момент, когда чужая плоть и чужая боль раскладываются в голове по полочкам, и ты точно знаешь, что делать дальше.

Она промыла полость ещё раз. Осторожно проверила глубину. Мышца задета, но не разорвана до конца. Если не начался общий жар — вытащат.

— Его нужно вскрывать ещё? — неожиданно спросил Рейнар.

Алина вскинула глаза.

Он смотрел на рану слишком внимательно для человека, который просто поддерживает солдата.

— Нет. Сейчас достаточно прочистить и оставить выход, иначе снова замкнётся. Потом менять перевязку дважды в день. Не раз в два дня. Не “когда вспомните”. Дважды в день.

Последнее она бросила Освину.

Тот побагровел до корней волос.

— Да, миледи.

— И если у него начнётся сильный жар, дрожь или чёрные полосы выше раны, вы не ждёте утра, не молитесь и не советуетесь с Бригиттой. Вы зовёте меня.

В лазарете повисла тишина.

Освин уставился на неё так, словно она только что объявила себя новым военным уставом.

— Вас, миледи?..

— Слух у вас, я надеюсь, ещё не сгнил.

Рейнар медленно выпрямился. Но руку с плеча Лорна убрал не сразу.

И только когда Алина закончила промывать и заново накладывать чистую, насколько это вообще было возможно, повязку, он отпустил солдата.

Лорн лежал белый как простыня, но уже дышал ровнее.

— Всё? — спросил он хрипло.

— Нет, — ответила Алина. — Если ещё раз решите геройствовать на гниющей ноге, я лично привяжу вас к койке.

У него дёрнулся рот.

Потом, к её удивлению, он с трудом, но всё же выговорил:

— Благодарю, миледи.

Это услышали все.

Те, кто лежал. Те, кто стоял. Те, кто секунду назад ещё смотрел на неё как на помеху или странность.

Алина поднялась, стянула запачканные перчатки и только теперь ощутила, как тянет спину, как пульсирует висок и как собственная слабость после ночи терпеливо ждала, пока она закончит.

Рейнар заметил это сразу.

— Сядьте, — тихо сказал он.

— Ещё чего.

— Это был не вопрос.

— Тогда вам не повезло. Я не отвечаю согласием на приказы, сказанные таким тоном.

— А каким тоном вы предпочитаете?

Алина повернулась к нему, всё ещё держа окровавленное полотно.

— Тем, в котором мужчина, желающий сохранить врача на ногах, не рычит, как на новобранца.

На миг что-то изменилось в его лице. Очень быстро. Очень странно.

Потом он взял со стола чистый стул и поставил за её спиной сам.

— Сядьте, леди Вэрн, — произнёс уже совсем иначе. Тише. Ниже. — Это нужно мне.

И вот это было подло.

Потому что после такой фразы отказывать становилось почти невозможно.

Алина медленно опустилась на стул, стараясь не показать, как предательски обмякли колени.

Рейнар задержал на ней взгляд на мгновение дольше, чем следовало.

Потом обратился к лазарету так, будто всё предыдущее не выбило из него ни одной лишней ноты.

— С этого часа всё, что касается тяжёлых ран, проходит через леди Вэрн.

Освин вскинул голову:

— Милорд, но…

— Вы слышали.

— Это против порядка…

— Порядок, — холодно сказал Рейнар, — мы сегодня уже достаточно видели. Меня он не устраивает.

Подлекарь захлопнул рот.

У дальней койки кто-то очень тихо, но отчётливо присвистнул.

Алина закрыла глаза на секунду.

Только на секунду.

Потому что в этот момент поняла: вот он, первый рычаг. Не титул. Не брак. Не милость генерала.

Полезность.

Если она будет нужна здесь — ей станет труднее умереть в спальне от “нервного припадка”.

Она открыла глаза и сразу заметила ещё одно.

На соседней койке лежал мужчина постарше, плечистый, с перебинтованной грудью. Повязка была наложена низко и слишком туго. При дыхании он едва заметно морщился. Губы сухие. Цвет лица сероватый. И правая кисть