спросила Алина.

— Я решила выжить, миледи. — Бригитта устало выпрямилась. — И, если можно, хоть раз не опоздать.

Честно.

Отвратительно честно.

Алина отвернулась первой.

Подошла к полке с льняными свёртками, провела пальцами по ткани — чистой, сухой, сложенной слишком аккуратно для дома, в котором всё давно гнило изнутри. Мысли шли быстро. Острыми нитями.

Ребёнок.

Лекарь.

Женщина с дымным запахом.

Служебная лестница.

Северное крыло.

Лисса, выдёргивающая её платок.

И ещё — Аделаида, которая, возможно, не просто сходила с ума от страха, а пыталась что-то оставить после себя. Записку. След. Дневник.

Дневник.

Мысль пришла так резко, что Алина обернулась.

— После потери ребёнка она что-нибудь прятала? — спросила она. — Бумаги, письма, книги? Что-то, к чему никого не подпускала?

Бригитта моргнула.

— Была одна тетрадь. Маленькая. В тёмно-синем переплёте. Леди прятала её не в письменном столе, а в шкатулке для ниток. Потом перестала.

— Потом — это когда?

— После зимнего бала. Когда вы… — она осеклась и поправилась: — когда леди три дня не выходила из спальни и сказала, что больше никому не верит.

Алина почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Где тетрадь сейчас?

Бригитта замялась впервые по-настоящему.

— Я не знаю. Но шкатулка всё ещё в старой гардеробной, за вашей спальней. Леди не позволяла её трогать.

Рейнар повернул голову.

— Гардеробная не осматривалась?

Тарр нахмурился.

— Покои проверяли после покушения поверхностно, милорд. Больше на оружие и входы. Не на женские вещи.

— Прекрасно, — тихо сказала Алина. — Значит, хоть что-то в этом доме пережило вашу доблестную осторожность.

Тарр, к его чести, даже не попытался защищаться.

Рейнар посмотрел на неё.

— Мы идём туда сейчас.

— Нет. — Алина покачала головой. — Если кто-то следил за гардеробной, шум после ужина его уже насторожил. И если там есть записи, их могли успеть вынести.

— Тогда тем более сейчас.

— Сейчас я пойду туда одна.

— Нет.

Вот и всё.

Одно слово.

Тяжёлое, спокойное, окончательное.

Алина медленно повернулась к нему.

— Почему?

— Потому что вас уже душили в собственной спальне, подсовывали яд, пытались подставить трупом и, как выяснилось, годами убивали всё, что могло вас привязать к этому дому. Мне продолжать?

— Не впечатляет. Я всё это уже прожила.

— Именно поэтому вы никуда не пойдёте одна.

В его голосе не было повышенных нот. Но Алина вдруг слишком ясно почувствовала: ещё шаг — и они оба забудут, что в кладовой есть кто-то кроме них.

Плохо.

Очень плохо.

— Милорд, — тихо произнесла Бригитта, — шкатулка стояла не в гардеробной на виду. Леди прятала её за фальшивой стенкой в шкафу для зимних плащей.

Алина резко повернула голову.

— Откуда вы знаете?

— Потому что один раз приносила туда горячий кирпич для ног. И увидела, как леди прячет ключ в подгиб старого голубого плаща. Она не заметила меня.

Хорошо.

И ещё хуже.

Потому что это уже пахло настоящей памятью, настоящим следом, который Аделаида оставила неосознанно — или единственным способом, на который у неё хватило сил.

— Значит, идём, — сказала Алина.

Рейнар не сводил с неё взгляда.

— Вместе.

— Не командуйте мной в таких вещах.

— Я командую всей крепостью. С чего бы вам быть исключением?

— С того, что это мои комнаты.

Он сделал шаг ближе.

— В которых вас чуть не убили.

— А если я хочу найти то, что прежняя Аделаида прятала именно от вас?

Слова сорвались раньше, чем она успела решить, стоит ли бить именно туда.

И попали.

Очень.

Рейнар остановился.

В золотых глазах вспыхнуло что-то тёмное, резкое, почти болезненное. Не ярость на неё. Хуже. На себя. Или на память, которую она задела.

— Тогда, — произнёс он слишком спокойно, — у вас есть прекрасный шанс сделать это у меня на глазах.

Тарр всё-таки кашлянул в кулак.

Бригитта опустила голову.

Слишком поздно.

Напряжение уже разлилось по кладовой густым горячим маслом.

Алина смотрела на Рейнара и с раздражающей ясностью понимала две вещи сразу. Первая: он не отступит. Вторая: часть её не хочет, чтобы он отступал.

Проклятье.

— Хорошо, — сказала она. — Но когда мы найдём тетрадь, вы не вырываете её у меня из рук.

— Зависит от того, что там будет.

— Нет. Не зависит.

Он склонил голову набок, будто раздумывал, стоит ли сейчас её придушить или подождать до спальни.

— Вы невозможны.

— Вы уже говорили.

— А вы, похоже, так и не устали это доказывать.

— У меня был насыщенный день.

На этот раз уголок его рта всё-таки дрогнул.

Быстро. Опасно.

И от этого короткого движения внутри у неё вдруг стало совсем не к месту тепло.

Непозволительно.

— Капитан, — сказал Рейнар, не отрывая взгляда от Алины. — Бригитту под охрану. Но без цепей. Её никто не трогает, не поит и не уводит без моего приказа.

— Да, милорд.

— И ещё, — добавила Алина. — Пусть ей принесут воду. Чистую. Если она врёт, пусть делает это с ясной головой.

Бригитта посмотрела на неё с таким изумлением, будто впервые за много лет не поняла, кто перед ней — жертва, госпожа или палач.

— Не благодарите, — сказала Алина сухо. — Это не из жалости. Мне нужно, чтобы вы не умерли слишком удобно.

В покоях было темнее, чем ей помнилось.

Не от свечей — от ощущения.

Словно после всех сегодняшних смертей, разговоров и ужина сама спальня стала теснее, холоднее, настороженнее. Тот же тяжёлый полог, тот же камин, те же тени в углах. Но теперь Алина входила сюда не как жертва, очнувшаяся после покушения, а как человек, пришедший копать под слоем чужой лжи.

Мира уже ждала.

Увидев за её плечом генерала, она мгновенно отступила, но не растерялась.

— Миледи?

— Голубой зимний плащ Аделаиды, — сказала Алина. — Старый. Если его не сожгли из добрых побуждений.

Мира моргнула, но кивнула и бросилась в гардеробную.

Рейнар закрыл дверь сам.

Щелчок замка прозвучал слишком громко.

Алина обернулась.

— Это ещё зачем?

— Чтобы никто не вошёл.

— Как предусмотрительно.

— Я учусь у вас.

Она уже открыла рот, чтобы ответить, когда Мира вернулась с плащом — действительно голубым, из потёртой шерсти, почти немодным, с тёмной тесьмой по краю.

Алина взяла его в руки.

Ткань пахла старой зимой, лавандой и чем-то очень слабым, почти неуловимым. Не духами. Бумагой.

Хороший знак.

Она провела пальцами по подгибу.

Нащупала плотность.

Распорола ногтем шов.

Изнутри выскользнул крошечный ключ.

Мира ахнула.

Рейнар ничего не сказал.

Но его взгляд стал таким острым, что Алина почувствовала его почти между лопаток.

— Шкаф, — сказала она.

Гардеробная за спальней оказалась узкой, полной тяжёлых платьев, старых коробок, запаха сушёных трав от моли и той женской тишины, которая обычно хранит лишь тряпки и