был прикреплен металлический почтовый ящик, все еще покрытый чешуйками синей краски. Очень унылое место, чтобы умереть. Ноги Надишь отяжелели. Она еле двигалась.

— Быстрее! — сердито крикнул Джамал, ударив Надишь между лопаток с такой силой, что она едва не полетела на землю лицом вниз. — Одна…

Он не отрывал взгляда от часов.

— Ну же, гильза, — поторопил он рассеянно.

Надишь приоткрыла затворку почтового ящика, размещающуюся снизу. Из ящика ничего не выпало. Он был пуст.

— Ноль, — выдохнул Джамал. — Бум! Все сдохли. Твой ровеннец превратился в груду окровавленного мяса!

Надишь разразилась громким рыданием. Аиша, Шанти, и даже прекрасная идеальная Санура, черт бы ее побрал… Неужели они действительно погибли? Надишь просто не могла в это поверить. Однако память уже подбрасывала ей ужасные сцены из аэропорта.

Устремив на нее пристальный взгляд, Джамал жадно вбирал ее боль. Однако одно обстоятельство отравляло его победу.

— Гильза?

— Ее нет, Джамал.

— Как нет?

— Ее здесь и не было, — распрямив спину, Надишь холодно, презрительно посмотрела на Джамала. Слезы мешали, и она вытерла их ладонью. — Все это время я морочила тебе голову, тянула время, надеясь улизнуть.

— Ты отведешь меня туда, где она находится, — нахмурился Джамал. — Иначе я располосую твое чертово лицо на лоскуты.

— Гильза в полиции, Джамал. Я отдала ее ночью. Ты уже ничего не сможешь с этим сделать. Теперь, когда у них есть улика, они арестуют тебя. Слышишь, Джамал? Тебя расстреляют, как бешеную собаку.

Джамал был потрясен. Но не настолько, как ей бы того хотелось.

— Нет, не арестуют. У меня всегда есть вариант драпануть в Роану, помнишь?

— Да, но если тебе не повезет и тебя все-таки схватят… Не усугубляй свое положение, расправляясь со мной.

— Я усугублю свое положение, если не расправлюсь с тобой, Надишь, — возразил Джамал. Достав нож из кармана, он высвободил лезвие. — Ведь ты будешь свидетельствовать против меня. Постараешься закопать меня как можно глубже…

Джамал сделал к ней шаг. Надишь отступила.

— Эх, Надишь, Надишь… — вздохнул Джамал. — Непокорная, вздорная. А ведь могла бы взорваться со всеми остальными и сейчас бы не мучилась. Я ведь даже попрощался с тобой накануне… бросил все дела, специально приехал, постарался быть с тобой поласковее, раз уже больше не свидимся. Представляешь, как я был ошарашен, наткнувшись на тебя сегодня? Теперь придется самому тобой заняться. Мне вправду немного жаль. Мы ведь с детства дружили. Играли вместе, ты да я. Мне было бы так одиноко без тебя в приюте… Я постараюсь сделать все аккуратно. Один быстрый удар. Ты, может, и не почувствуешь ничего.

Надишь устала. Она отчаялась. В ней спорили две половинки ее личности. Одна уже сдалась, почти желала смерти. «Тяни время, — увещевала вторая. — Надейся на лучшее». Даже в этой тщетной ситуации Надишь продолжала прислушиваться — не зашуршат ли шины полицейской машины.

— Хорошо, я проиграла, — сказала она. — Я, считай, уже мертва. Просто объясни мне: зачем?

— Что — зачем? — не понял Джамал.

— Ладно я, Нанежа… у тебя были личные причины избавиться от нас. Врачей тебе не жалко, напротив — чем больше ровеннцев сдохнет, тем лучше. Но как же медсестры там в ординаторской? Даже если они шлюхи и коллаборационистки, осмелившиеся мечтать о квартире с ванной, неужели тебе этого достаточно? А медбратья? Разве они не граждане той страны, за благополучие которой ты и твои приятели так отчаянно боретесь? Или тебе уже все равно, кого убивать, Джамал?

— Вовсе нет. Но кшаанцы, согласившиеся работать на ровеннцев, не только предатели, но еще и подают дурной пример — помогай врагу, получай хорошую зарплату, живи в лучших условиях. Они часть этой колониальной системы угнетения. Ее верные винтики. Их требовалось проучить, попутно продемонстрировав остальным, чем чревато сотрудничество с колонистами.

— «Система угнетения», — поморщилась Надишь. — «Винтики». Это ты от роанца наслушался? Винтики у тебя из головы сыплются, Джамал. А в больнице люди работают. По большей части сироты, которым ровеннцы предоставили шанс заняться чем-то полезным, и они им воспользовались. В этом нет ничего дурного или постыдного. Люди всегда стремились жить лучше и чего-то добиться. Все ваши теракты, Джамал, этого не изменят.

— Уже меняют. Власть ровеннцев пошатнулась.

— Где? Когда? Пока я только вижу, что пошатнулось твое ментальное здоровье.

— Аэропорты ломятся от ровеннцев, желающих покинуть страну!

— Скоро они начнут ломиться от ровеннских военных, желающих въехать.

— Этого не произойдет, — возразил Джамал. Он казался несколько растерянным, как будто никогда не задумывался о такой перспективе.

— Проблема тебя и твоей компании, Джамал, что вы идиоты, — резко произнесла Надишь. — Вы пытаетесь разрешить сложную ситуацию, применяя примитивный подход. Нам не нравится положение в стране! Давайте перебьем всех, кого считаем виноватыми! Жизнь сразу наладится! Однако сложные проблемы требуют неочевидных решений, Джамал, и не все чинится с помощью пилы и молотка. Да и сам этот конфликт между ровеннцами и кшаанцами… так ли он однозначен? Можем ли мы с уверенностью заявить, что с одной стороны — сплошь чудовища, а с другой — все невинные жертвы? Ваш метод оценки уже дал трещину, когда вы начали убивать своих. А если кшаанцы не все хорошие, почему бы не признать, что не все ровеннцы плохие?

— Они вторглись в страну, — заявил Джамал. — Каждый из них, кто явился сюда, уже заслужил пойти под нож.

Он даже не пытался ее услышать. В его голове были лозунги. Он хватал первый попавшийся и произносил его вслух.

— Тот врач, которого ты зарезал в больнице… — тихо произнесла Надишь. — Лесь… Ты даже не знал его, для тебя он был просто бледный, которого ты имеешь право уничтожить, раз уж у тебя возникла такая прихоть. А он был замечательным человеком. В одном его мизинце было больше сострадания и доброты, чем во всем твоем теле. Убив его, Джамал, ты не освободил Кшаан, не вернул родителей, не исправил свое прошлое. Ты просто оставил другого ребенка без отца. Это твоя победа?

— То был ровеннский ребенок, — возразил Джамал.

— До чего же ты туп, — презрительно бросила Надишь. — Ничего не в состоянии осмыслить. Давай-ка я тебе объясню. Ты гадил здесь, Джамал, а потом сбежишь в Роану и продолжишь гадить там. Барыжить наркотой, пока сам не сторчишься, ну или пока тебя не грохнут такие же, как ты сам. Что ты привнес в этот мир, Джамал? Только страдание. А что получишь в ответ? Тщетность.

Лицо Джамала исказилось, и Надишь поняла: она пробила его броню, дошла до нерва, обнажила суть. Однако месть последовала незамедлительно: нож Джамала скользнул в ее плоть и выскользнул — так легко, будто вонзился в