Голос старшего сержанта — хриплый, надтреснутый, но такой привычный что ноги сами несут. Фриц поднялся, подхватил щит, сунул его за спину и похлопал по поясу — миска на месте, ложка засунута за ремень, фляга болтается на боку. Лудо уже встал, отряхивая зад от пыли. Йохан поднимался медленно, кряхтя, разминая затёкшую спину.

— Ну наконец-то. — выдохнул новенький и рванул было вперёд, но Лудо поймал его за ремень кирасы.

— Куда? По порядку. Сперва первая рота, потом вторая, потом третья. Мы — вторые. Жди.

— А если не хватит?

— Хватит. На то и раздача, чтобы хватило. Это не бардак же какой, а армия… вставай давай, шевелись, пехтура…

Первая рота уже выстраивалась — не ровно, не парадно, люди просто вставали друг за другом, длинной нестройной змейкой, что тянулась от обочины к трём большим котлам, что дымились чуть позади, на ровной площадке у подножия скалы. Котлы были чужие — «Алые» привезли, медные, походные, закопчённые до черноты, на треногах. Рядом с каждым стоял солдат с черпаком — длинным, деревянным, с почерневшей от варева ручкой. Черпал, наливал, черпал, наливал. Ровно. Одинаково. Каждому — полную миску, не больше, не меньше. Рядом — второй, с ножом, отрезал от туши куски и клал поверх каши. Мясо — неровными ломтями, где толще, где тоньше, но каждому — кусок.

Очередь двигалась быстро. Молча. Никто не лез вперёд, никто не толкался. Сержант стоял сбоку, сложив руки на груди, и одного его присутствия хватало.

— Вторая рота! На раздачу!

Фриц встал в очередь. Впереди — спина Лудо, широкая, в потёртой кирасе с вмятиной на левой лопатке, оставшейся ещё с холма. За ним — Йохан, который уже принюхивался, вытягивая шею, пытаясь разглядеть что в котлах. За Йоханом — новенький, притихший, сжимающий миску обеими руками.

Шаг. Ещё шаг. Ещё.

Каша оказалась пшённой — густой, разваренной, жёлтой как масло, хотя масла в ней не было. Пахла дымом и чем-то мясным — видно варили на бульоне, или просто жир от жарки стёк в котёл. Солдат с черпаком набрал, плеснул ему в миску — тяжело, с хлюпом. Горячая. Пар поднимался, щекотал лицо. Второй, с ножом, шлёпнул сверху кусок свинины — тёмный снаружи, розовый на срезе, жир блестел.

— Следующий!

Фриц отошёл в сторону. Сел на прежнее место, на щит. Миска обжигала пальцы через тонкое железо, он переложил её на колено, подождал секунду. Не выдержал. Зачерпнул ложкой — полную, с горкой, каша ещё дымилась. Подул. Сунул в рот.

Обжёгся. Нёбо ошпарило, он втянул воздух через зубы, но не выплюнул. Проглотил. Горячее прокатилось по горлу, ухнуло в пустой желудок, и тот сжался, принимая, не веря. Второй глоток. Третий. Он ел быстро, не жуя, обжигаясь, зная, что нельзя так, что нужно медленно, но не мог остановиться. Тело просило. Требовало. Каша была пресной — без соли, без масла, без ничего — и это было лучшее, что он ел в жизни.

Мясо он оставил на потом. Лежало сверху, горячее, с корочкой по краю. Откусил — жёсткое, жилистое, недожаренное внутри, пальцы заблестели от жира. Жевал долго, основательно, закрыв глаза. Жир стекал по подбородку. Не вытирал.

Рядом Лудо ел молча, сосредоточенно, ложку за ложкой, как работу делал. Йохан — шумно, причмокивая, по-деревенски, в перерывах между глотками бормотал что-то про то, что «у нас такую кашу маслицем да лучком», но без настоящей претензии, просто по привычке. Новенький проглотил свою порцию в минуту, вылизал миску, посмотрел в сторону котлов — и Лудо, перехватив его взгляд, покачал головой. Одна порция. На всех.

Фриц доел. Выскреб миску ложкой, подобрав последние крупинки каши с остатками жира. Облизал ложку, сунул обратно за ремень. Вытер рот. Потом — руки о штанины. Потом вспомнил и наклонился, набрал горсть пыли с обочины, растёр между ладонями. Пыль впитала жир, пальцы стали шершавыми, сухими. Пику скользкими руками не удержишь.

Лудо посмотрел на это. Молча сделал то же самое.

В животе было тепло. Тяжело и тепло. Впервые за три дня — что-то внутри, что-то горячее и настоящее. Фриц прикрыл глаза. Солнце грело лицо, доспех нагрелся, рубаха под кирасой взмокла и липла к спине, но сейчас — было хорошо. Вот прямо сейчас. Ещё минуту. Ещё пять.

Откуда-то слева доносился мерный лязг — кто-то точил клинок, вжик-вжик-вжик, как считал. Справа негромко переговаривались, не разобрать слов. У котлов уже стояла третья рота — такая же нестройная змейка, такие же серые лица, такие же пустые миски в руках.

Фриц поправил шлем. Тот съехал, как всегда, на правый глаз. Великоват. Был бы Ганс жив…

Он не додумал. Поправил шлем и открыл глаза.

Глава 7

Глава 7

— Мяса не дали, пива не налили, лишь приказали нам насмерть стоять… — напела она, приложив руку ко лбу и вглядываясь вдаль: — три дня на марше мы пыль глотали, чтобы вам было кем брешь затыкать…

— Всегда была романтичной натурой, Зеленая Ножка. — откликается магистр Элеонора Шварц, которая сидит под невысоким деревцем неподалеку, прикрыв глаза. Хельга метнула на нее взгляд. Бывалая, подумала она, магистр воевала еще тогда, когда она, Хельга де Маркетти, пешком под стол ходила, по ней сразу видно, что она силы не тратит попусту, есть время и возможность отдохнуть — отдыхает. В отличие от ее молодых, которые трястись начинают уже сейчас… первое время всегда так.

— Это пехотная песня. — зачем-то объясняет Хельга: — магистр, вы слышали о концепции мобильной магической артиллерии?

— Твоя помощница что-то такое говорила… — Элеонора открыла один глаз: — это «девчонки на тележках»?

— Что⁈ Нет! Чертова Клара! Это мобильная магическая артиллерийская платформа!

— Да шучу… — магистр открыла и второй глаз, уставилась на нее, наклонилась чуть вперед: — если честно, то прекрасная идея. Простая и в то же время замечательная. Это изменит рисунок всех битв на континенте.

— Правда? — хмурится Хельга.

— Конечно. И почему никто раньше не додумался магов на мобильные платформы поставить? Инерция мышления… мы привыкли что маг сам себе круг чертит, что нужно с собой мел и уголь носить и лопатку, а лучше двоих подмастерьев… в то же время небольшие круги на мантии давно в обиход вошли. Эх… нам бы такие тележки под Кресси… — Элеонора мрачнеет лицом.

— Вот как… я и не думала что настолько, — говорит