или опустить пику. Потому что тяжелая панцирная пехота жива только до тех пор, пока держит строй. Но крик сержанта — успокаивал. Когда он рычал «Держать строй!» — на какое-то мгновение казалось, что все в порядке, все так как надо.

За мелкими бегущими тенями — появились средние. Крупнее. В холке — человеку по пояс, некоторые — по грудь. Эти бежали тяжелее, массивнее, и Фриц видел — или ему казалось, что видел — как под их серой шкурой ходят мышцы, толстые, тугие, перекатываются как канаты под мокрой тряпкой. Головы опущены. Пасти открыты. Что-то капало с нижних челюстей — тёмное, тягучее.

За средними — третья волна. Ещё в пыли. Ещё не видно. Но земля дрожала сильнее, и Фриц понял — там, в пыли, что-то большое. Что-то, от чего земля ходит ходуном.

Облако пыли и серые тени — все ближе.

Строй молчал. Фриц слышал дыхание — слева, справа, сзади. Частое, рваное. Кто-то скрипел зубами. Кто-то тихо, монотонно шептал молитву — быстро-быстро, глотая слова. Лудо стоял рядом и молчал — только побелевшие пальцы на древке пики выдавали. Йохан сопел. Новенький — за спиной, во второй линии — не издавал ни звука, затих так, что Фриц даже подумал, что тот задохнулся, задержал дыхание так что помер… не в силах терпеть — оглянулся. Нет, живой, стоит сзади, пучит глаза, на лбу — бисеринки пота, лицо бледное, ни кровинки. Ну… ничего. Живой и ладно.

Фриц повернулся назад и увидел их глаза. Мелкие, тусклые, как бусины, утопленные в складках серой плоти. Без зрачков. Без блеска. Без ничего. Он видел такие глаза у рыб, дохлых, на рыночном прилавке — плоские, мёртвые. Только эти рыбы бежали на него. Со скоростью лошади.

Ближе.

Запах. Он ударил как стена — кислый, тяжёлый, гнилостный, но не гниль, не падаль, а что-то другое, чему не было названия. От него скрутило желудок, и каша запросилась обратно. Фриц стиснул зубы. Сглотнул.

— Пики — товсь! — голос сержанта, и Фриц — на одном вдохе, не думая, руками, которые помнили сами — шагнул вперёд, прижал щит ступнёй и коленом, всей поверхностью голени, воткнул нижний упор пики в утоптанную землю и опустил наконечник — вперёд и вверх. Рядом — десятки таких же. Стальная щетина над стеной щитов. Перед противников вырос лес из острой стали. Хладное железно встало на защиту Бутылочного Горлышка.

Ближе.

Арбалетчики дали залп из-за спин. Сухой треск — тридцать, сорок арбалетов разом. Болты ушли в серую массу и пропали. Как иголки в подушку. Несколько мелких кувыркнулись, покатились — задние пробежали по ним не замедляясь. Не заметив.

Ближе.

Ну, где же там маги — промелькнуло в голове, сперва должны ударить маги, а не арбалетчики, демоны уже слишком близко…

Сто шагов. Может меньше. Фриц видел передних — видел, как мелкие прижимаются к земле, поджимают задние лапы, готовятся к прыжку. За ними — средние, с опущенными головами, с костяными наростами на лбах. Тараны. Живые тараны. Сейчас врежутся в щиты и…

Земля перед строем — треснула.

Не разверзлась — именно треснула, как корка на хлебе, как лёд на реке в первый весенний день. Трещина пробежала поперёк ущелья — от стены до стены — быстро, с сухим хрустом, и из неё повалил жар. Фриц почувствовал его лицом, как будто кто-то распахнул дверцу кузнечного горна прямо перед ним, в двадцати шагах.

Трещина засветилась. Сперва — тускло, тёмно-красным, как угли в костре. Потом — ярче.

И из неё — встала стена. Огонь поднялся вертикально — ровный, плотный, сплошной — как занавес, как парус, как крепостная стена, только из чистого пламени. От пола ущелья до… Фриц задрал голову. Огненная стена выросла на два, а то и на три человеческих роста. Языки пламени лизали скальные стены по бокам и камень шипел, темнел, покрывался сетью мелких трещин. Жар бил в лицо даже отсюда — с двадцати шагов. Волосы на руках встали дыбом и скрутились. Он отвернул лицо, прикрывшись латной перчаткой. Казалось, даже металл шлема нагрелся мгновенно — не обжигал ещё, но Фриц чувствовал тепло.

Огонь ревел. И первая волна мелких тварей влетела в неё на полном ходу.

Затормозить они уже не могли — задние напирали, и те, что были впереди, просто вошли в огонь как в воду. И сразу же — вспыхнули. Мгновенно, разом, без крика — серые тела стали чёрными, потом — белыми, потом — рассыпались в белый пепел, тут же унесенный потоком воздуха, как в горнило.

Средние — затормозили. Фриц видел сквозь пламя — размыто, нечётко, как через закопчённое стекло — как крупные туши упёрлись лапами в землю, задрали головы, заметались. Давка. Напирающие сзади толкали передних в огонь, передние упирались, разворачивались, кусали задних. Визг — наконец-то визг, высокий, тонкий, пронзительный — пробился сквозь рёв пламени.

Строй выдохнул. Кто-то — нервно рассмеялся, кто-то выкрикнул что-то подбадривающее и явно непристойное в адрес магов.

— Тихо! — рявкнул сержант. — Стоять! Это не конец!

Стена огня бледнела — не гасла, а именно бледнела, как будто кто-то убавлял фитиль в лампе. Белый цвет ушёл, остался оранжевый, потом тёмно-рыжий, и пламя стало ниже — два роста, полтора, один. Демоны за стеной зашевелились, задвигались, некоторые уже перепрыгивали через угасающее пламя, обжигая лапы и шипя, но перепрыгивали — живые, злые, голодные.

А из пыли за ними выходила третья волна — крупные, те самые, от которых дрожала земля. Фриц увидел первого и горло сдавило. Размером с доброго быка, на шести толстых ногах, покрытый костяными пластинами — серыми, грязными, как старая черепица. Голова массивная, низко посаженная, без глаз, только пасть — широкая и плоская, а в ней ряды тупых костяных отростков, не клыки даже, а жернова. Такая тварь на пику насадится и по инерции ещё пару шагов пройдёт, прежде чем сдохнет. Если вообще сдохнет.

За первым — второй, третий, целый десяток. Шли тяжело и мерно, не торопясь, и земля вздрагивала под каждым их шагом.

Стена огня просела до колена. Средние уже перешагивали через неё, один из крупных двинулся вперёд прямо сквозь умирающее пламя — огонь облизал костяные пластины и погас, оставив только чёрные подпалины.

Фриц стиснул древко до боли в пальцах. Ну же, маги, давайте, ну!

Одна секунда, другая, третья — и ничего не происходило.

А потом он услышал голос.

Не крик и не команду — голос, женский, низкий и ровный, и шёл он