не из-за спины, а отовсюду разом. Из воздуха, из камня, из земли под ногами. Одно-единственное слово на языке, которого Фриц не знал, но от которого что-то внутри, глубже мыслей и глубже страха, узнало и сжалось в тугой комок.

Он поднял голову.

Небо над ущельем открылось — как будто синева была тканью, и кто-то огромный и неспешный прожёг в ней дыру. Круглую, с оплавленными краями, которые светились багровым, как металл, только что вынутый из горна. Кольцо ширилось, пульсировало, дышало, и воздух вокруг него задрожал, заплыл маревом. Запахло озоном — резко, чисто, и после всей демонской вони этот запах показался почти приятным.

Из дыры в небе упал первый огненный шар — размером с тележное колесо, с дымным золотым хвостом, который тянулся за ним как шлейф свадебного платья. Летел он не быстро и не медленно, а как-то лениво, вальяжно даже, словно ему некуда было торопиться.

Он ударил в гущу тварей, туда, где средние и крупные сбились в давку за угасающей стеной — и земля вздрогнула от глухого тяжёлого удара, как будто великан саданул кулаком в подушку. Вспышка — оранжевая, с белым ядром, ослепительная — Фриц зажмурился слишком поздно, и перед глазами поплыли цветные пятна. Волна горячего воздуха толкнула в грудь, тёплая и плотная, как ладонь.

Когда он проморгался, на месте удара дымился чёрный оплавленный кратер шагов десять в поперечнике. Ничего живого в нём не осталось — только по краям горели свернувшиеся в комки туши, и от них шёл жирный чёрный дым.

Второй шар он увидел краем глаза — золотая полоса справа, дымный хвост. Удар, вспышка, ещё один кратер — дальше, шагов на сто, в глубине ущелья. Один из крупных, тот, что шёл первым, с костяными пластинами, принял удар прямо в спину. Пластины лопнули, и тварь развалилась — не разорвалась, а именно развалилась, как глиняный горшок, который уронили на каменный пол. Дымящиеся оплавленные куски разлетелись в стороны, ближайших мелких забрызгало кипящей чёрной жижей, и они заметались с визгом.

Третий, четвёртый, пятый — они сыпались один за другим, и Фриц перестал отслеживать каждый по отдельности. Из багрового кольца в небе, которое ширилось и пульсировало, летели золотые шары, оставляя за собой дымные хвосты, и каждый бил в землю с тем же глухим утробным звуком. И Фриц вдруг понял, что это тот самый ритм, та самая вибрация, которую он чувствовал через подошвы сапог в самом начале — только теперь она шла не от демонов, а с неба.

Шестой, седьмой, восьмой — последний ушёл далеко за поворот, и оттуда прилетел гулкий удар с эхом, которое заметалось между стенами ущелья и долго не хотело затихать. Потом девятый и десятый, они ложились кучно, группами по два-три, и каждая группа выжигала на дне ущелья чёрную проплешину, в которой уже ничего не шевелилось.

На пятнадцатом ударе Фриц сбился со счёта и перестал считать. Просто стоял и смотрел, вцепившись в древко пики, которая ему больше не была нужна.

Ущелье горело от стены до стены. Кратеры сливались друг с другом, образуя сплошное поле чёрного оплавленного камня. Туши горели разным огнём — где-то жёлтым, почти домашним, где-то белым, злым и жадным, а где-то синим, тихим, и от этого синего шёл особенный жар, от которого трескалась скала на стенах ущелья.

Дымовой столб поднимался над всем этим — чёрный, тяжёлый, жирный. Он закрыл солнце, и стало сумеречно, и в этих сумерках огни кратеров светили как фонари в ночном городе.

Шары перестали падать так же внезапно, как начали. Багровое кольцо в небе сжалось, потускнело и растворилось — медленно, неохотно, как будто нехотя возвращало небу его обычный цвет. Синева затянула дыру, и через минуту над ущельем было просто небо и просто облака, как будто ничего не случилось.

Треск пламени, шипение, где-то далеко за поворотом одинокий слабеющий визг и потрескивание камня — горячего, расширившегося, лопающегося от жара. Запах горелого мяса, горелой кости и чего-то ещё, тошнотворного и сладковатого, от чего кашу в желудке опять свернуло, и Фриц сплюнул в сторону, стараясь не дышать носом.

Строй стоял и молчал, и в этом молчании не было облегчения — только оторопь.

Лудо медленно повернул голову и посмотрел на Фрица. Глаза круглые и белые, рот приоткрыт, а на лице — копоть, или тени от пламени, уже не разобрать.

— Это что сейчас было? — спросил он, и голос у него был как у человека, которого разбудили посреди ночи, но зачем именно — забыли сказать.

Фриц не ответил, потому что смотрел назад — туда, откуда пришёл огонь.

Четыре женщины в круге, нарисованном на земле белым мелом. Три молодые — одна, рыжая, пошатнулась, упёрлась руками в колени, и её рвало прямо на камни. Вторая, тёмноволосая и прямая как жердь, стояла неподвижно, только руки мелко тряслись, и она прижимала их к бёдрам, пытаясь унять дрожь. Третья, невысокая, светловолосая, тяжело дышала, лицо блестело от пота — но держалась на ногах.

А в центре круга стояла магистр. Та самая, в грязной хламиде, с растрёпанными волосами. Она медленно опускала руки — так медленно, как будто на каждой висело по мешку с песком. Воздух вокруг неё до сих пор дрожал и плыл. Лицо у неё было белое, не бледное, а именно белое, как мел на школьной доске. Из носа до подбородка тянулась тёмная полоска крови, и она не вытирала её, может быть, не замечала. Глаза были открыты, но Фриц не был уверен, что она видит хоть что-нибудь и что она вообще сейчас здесь, с ними.

— Мать честная, — прохрипел кто-то за спиной, — это один маг так может?

— Четыре, — поправил сержант. Голос у него сел, захрип, и он откашлялся, прежде чем продолжить. — Четыре мага. И одна из них — архимаг. Элеонора Шварц. Выжигающая Словом. Вот она, сука, — сила магии… нам бы такую в полк.

Фриц перевёл взгляд обратно на ущелье — на чёрное, дымящееся, мёртвое ущелье, в котором минуту назад шевелились тысячи тварей. А теперь там был только пепел, и ветер нёс его к ним — серый, лёгкий, жирный, — и он ложился на шлемы, на плечи, на щиты, как тёплый снег.

— Стоять в строю, — сказал сержант, уже тихо, почти нормальным голосом. — Это первая волна, будут ещё.

Фриц кивнул, хотя сержант обращался не к нему. Поправил шлем, перехватил пику, стряхнул пепел с