Хороша, хороша… Чего сама так смотришь? – спросил он, немного расслабленный и растомленный спиртным.

– Как смотрю?

– Зорко, вот как.

– Кто ты? – в третий раз спросила она.

– Я-то? Ветер вольный, – рассмеялся гость и пригладил бороду. – Ураган беспощадный. Омут глубокий. Лес непроглядный. Свет и тьма. Вот кто я такой.

– Загадками ты говоришь, – набралась смелости и сказала Агафья.

А сама уже твердила про себя: «Знаю, знаю, кто ты! Знаю!»

– Ну что, попаришь меня, Агафья? – вдруг спросил бородач. – Да как следует. Отходишь меня веничком. Мочалкой спину мне потрешь – смахнешь с меня вековую коросту.

– Вековую коросту? – переспросила она, плохо понимая, о чем идет речь.

– Беды и невзгоды снимешь нежной ручкой своей? А я тебе за это брюлик в золоте подарю, а?

– Брюлик в золоте?

– Да что ж ты все повторяешь за мной, а? – снисходительно спросил он. – Отменный брюлик! Изумруд из моих сокровищниц. Одному султану лет пятьсот назад принадлежал. И мне достался по случаю. Так что, поможешь мне, хозяюшка?

– Помогу тебе, – ответила она. – И без брюлика помогу. Только бы сил хватило.

– А что такое?

– Разомлела я в бане. Выпила уже с подругой.

– Так я люблю баб под хмельком, – прищурил глаз ее бородатый гость. – Они веселее и сговорчивее. Ах ты проказница…

– Какая есть, – улыбнулась она.

И только на эту улыбку и хватило ей силы. Вздохнула и выдохнула она – и совсем утомилась. И тоже откинулась на спинку угловой лавки.

– А я сейчас подержу тебя за руку – и вернутся к тебе силы, – сказал ее гость. – С лихвой вернутся.

– Не верю.

– Сейчас поверишь.

И положил свою мощную клешню на женскую ручку и сжал ее – и так сжал, с таким жаром, с каким и сам огонь не сравнится. И пришли, вернулись к ней силы. Влились в нее кипятком. В груди все загорелось. Агафья задохнулась даже – и от восторга, и налетевшего огня, и от трепета. Села разом прямо, еще не веря в то, что с ней происходит. А потом огонь вниз пошел, все топить и мутить, жечь, и запылало ее бабье нутро безумным желанием.

– Ну как, вернулись к тебе силы? – хитро спросил он. – Вижу – да!

– Идем. – Она встала и, взяв его за руку и вытянув из-за стола, повела в парную.

И теперь уже он покорно пошел за ней, разве что заговорщицки улыбаясь, посмеиваясь даже.

– Иду, милая, иду. Куда теперича я денусь? Да от такой, как ты…

Она завела его в парную и кивнула на лавку:

– Раздевайся и ложись.

И гость ее скинул рубаху, а затем солдатские штаны, а за ними и портки, и остался наг перед ней – и глаз она не могла оторвать от его мужественной плоти. Видела она голых мужиков и прежде, ведь тянулся к ней противоположный пол, а она и не отказывала больно. Зачем против своей природы идти? Был молодой учитель из города, хлюпик, был бригадир строителей, увы, женатый, и еще один кавказской национальности, когда она на юга ездила, вот кто в нее клещом вцепился, едва вырвалась. Но это был не просто мужчина – это был наверняка черт. Так подумала она. Разве что без рогов. А еще подумала: ну и пусть! Не дает Господь достойного жениха со светлой сторонки – пусть черт будет. А гость, привлекая ее к себе, уже стягивал с нее простыню – вот влажный материал сполз с молодой налитой груди, а затем пошел и вниз, и упала простыня к ее ногам, открывая широкие бедра и подстриженный куст между ног.

– Парить должна голая баба, – сказал он. – Так оно ловчее. А ты хороша, Агафья…

– Знаю, – кивнула она. – Ложись на лавку.

И он лег вниз лицом, а хозяйка плеснула кипятка на камень, пар взвился, зашипело все, и Агафья взялась за веник.

Хлестала она его долго, потому что сил было много и задор появился, а он покрякивал от удовольствия, приговаривал: «Еще, давай еще, милая!» А потом она отложила веник и сказала:

– Ну, хватит глупостей.

И когда он повернулся к ней, то увидел, что она во все глаза, как ошалелая, смотрит на него, и не просто смотрит, а жадно разглядывает.

– Вижу, знаю, чую, – с улыбкой сказал бородатый мужик.

– Что видишь и чуешь?

– А ты и так знаешь, чего объяснять? – поудобнее укладываясь на спину, сказал он. – А теперь ублажи меня, красавица.

И Агафья, лишь едва помедлив, коснулась его жилистого раскаленного тела, от которого глаз не могла оторвать. Тут и повело гостя – и от блаженства он закрыл глаза.

– Вот так, да посильнее, Агафьюшка, – захлебываясь желанием, рычал-ворковал он. – Умница, умница…

Волосатая грудь его, то ли человека, то ли животного, она так и не могла этого понять, уже вздымалась от дикого возбуждения. Обо всем другом и речь не шла. Его сейчас и ведро холодной воды не угомонило бы, и десять ведер. А пар клубился, и голова Агафьи кружилась, но вернувшиеся силы толкали к нему…

Страшный, влекущий, неутомимый – в ту ночь он был ее много раз. А когда заездили они друг друга и когда она теряла сознание от истомы, ее гость желанный, которого она выпросила у всех земных тайных сил, сказал ей: «Спасибо тебе – теперь ухожу. Дела есть. Век тебя не забуду, Агафья. Теперь ты жена моя – нашел я тебя. И награду, как и обещал, ты получишь». – «Какую награду?» – в полузабытьи спросила она. «Какую надо. Но и ты меня наградить должна». – «Я – тебя? Это как же? Тебе мало, что я уже дала тебе?» – «Мало. Сыночка мне родишь, Агафьюшка. У тебя силы будут, не то что у других, чувствую я это».

И ушел – просто исчез за порогом. Хлопнула дверь, и все. И Агафья отключилась. Последнее она запомнила, что вся эта ночь и прощальный их разговор показались ей бурным и безумным сном.

Агафью, свернувшуюся калачиком на той самой лавке, укрытую полушубком, утром нашла Катерина.

– Говорила тебе, дуреха, – сказала ее подруга, – уснешь ты в бане. Не упарилась до смерти – уже хорошо. Эх ты, пьяница…

– Я тебе такое сейчас расскажу, – уморенная, вяло садясь на лавке, пролепетала Агафья, а сама ежилась от воспоминаний. – Не поверишь. Потому что сама я не верю в это. Едва ли верю…

Катерина сложила руки на груди:

– И что же такое ты мне расскажешь?

Подруга подняла на нее глаза:

– Что со мной ночью этой было.

– И что с тобой было? Уснула, и все. Напилась и вырубилась.

Агафья слабо улыбнулась: