ту метельную ночь две молодые женщины ели-пили. Катерина сломалась первой, захотела в кроватку под одеяло, сказала подруге: «Я спать пойду, Агафья, а то свалюсь», – набросила шубу, ноги в валенки, пуховый платок на голову. «Я за тобой скоро, – когда та уходила, ответила растомленная Агафья, – сил нет подниматься, так хорошо мне». «Ты бы закрылась», – сказала Катерина. «Да кто ко мне пожалует?» – «Ну как знаешь, но я беспокоиться буду». – «Не дрейфь, подруга, – ответила та. – Помечтаю еще и приду. Уж больно хорошо мне». – «Как знаешь», – сказала Катерина и убежала в дом. Одним словом, осталась Агафья в своей баньке одна.

Тут в дверь баньки и постучались. Раз, второй, третий. Агафья толком и не поняла, реален этот стук или плод ее фантазии. Потому что и фантазия тоже была: сурового короля она ждала, плоть ее ждала растомленная и душа изголодавшаяся. И одно имя назойливо носилось в голове: «Кучерём». Почему он? А потому что о нем все село только и трещало.

Встала Агафья, чуть покачнулась, но вышла в предбанник, платок на плечи накинула, затем в коридорчик, там и к дверям подошла. Почудилось, конечно? И только подошла к дверям, как вновь – стук! Прямо перед ней! Она даже отступила, едва не оступилась, а потом приблизилась вновь.

– Кто там? – спросила Агафья.

– Друг твой сердечный, – ответили за дверью.

Агафья только покачала головой: не послышалось! Да и ладно! Пусть хоть эти три дурака: Ванька Семенов, балбес-гармонист, или Колька Барбарыкин, по пояс деревянный, или Пашка Румянцев, тощий дрыщ. Все равно! Кто бы ни был – примет бедолагу. Попросит отходить ее веником. И все такое, и будь что будет.

Она хотела отодвинуть щеколду, но вспомнила, что дверь-то открыта. Заходи любой тать, делай что хошь. Агафья взялась за рукоять и потянула дверь на себя. На пороге стоял не Ванька-балбес и не Колька-дурак, и даже не Пашка-дрыщ, а высоченный бородатый мужик в бараньем тулупе до пят и высокой шапке, валенках, с сумой и посохом. Порыв метели обдал молодую женщину холодом, и она зажмурилась и сжалась.

– Впустишь? – спросил он.

– А ты кто? – морщась от снеговых искр, в ответ спросила она.

– Дед Мороз, – рассмеялся гость. – Так впустишь или нет?

– Входи, – ответила Агафья, не посмев отказать гостю, едва ли похожему на Деда Мороза.

Отступила назад, а он по-хозяйски переступил порог. Лицом бородатый мужик был и привлекателен и страшен одновременно – и всему виной его горящие глаза и скулы, и две резкие вертикальные черты, прорезавшие щеки, и твердый, как камень, подбородок. Он вошел, закрыл за собой дверь и с блаженством потянул носом.

– Банька! – зажмурившись, то ли проворковал, то ли прорычал он. – Хорошо! И ты хороша, – открыв глаза и уставившись на хозяйку, сказал он. – Как зовут тебя, добрая женщина?

– Агафья, – ответила та. – А ты кто? – повторила она вопрос.

– А дед Пыхто, – ответил он и добродушно рассмеялся ей в лицо. – Неужто еще не поняла? По домам хожу – желанья развожу. Кому на копейку, а кому и телеги не хватит. Так что, не признала меня?

– Даже отвечать боязно, – заикаясь, пролепетала хозяйка.

Хотя от шуток-прибауток ей спокойнее стало.

– Да ты не бойся меня – не обижу. С какой стати мне тебя обижать? Сама подумай. А если угостишь чем – еще и спасибо скажу. Есть водочка у тебя?

– Самогонка есть, – ответила Агафья.

– Самогонка самое то, с морозца-то, – кивнул бородач. – Дай только тулупчик скину.

И скинул он бараний тулуп, шапку, и валенки скинул, и остался чуть ли не в исподнем. В белой рубахе и солдатских штанах. Рубаха на груди была расстегнута и открывала густые черные волосы. И борода была черна и густа, и жестка даже на вид. И глаза горели жадно и страстно, когда он глядел на молодую женщину в простыне и платке. Трепетавшую и едва ли понимавшую, что все происходящее с ней – это взаправду. Но взаправду ли? Сама Агафья поручиться за то никак не могла. Самогоночку-то пила. Может, и перебрала. Да наверняка перебрала.

– Веди за стол, – сказал он.

– Пошли, гость полуночный, – ответила она.

За коридорчиком, где висела одежда, был предбанник, там и стоял небольшой стол на самую малую компанию, а на столе – ополовиненная бутыль самогона, соленья, распотрошенная курица, хлеб, пиво в кринке.

– О-о, – протянул бородатый гость и сел за стол, где только что сидела Катерина. – Да это просто чудеса предо мною, Агафьюшка, а сама ты – волшебница. Наливай, угощай, хозяйка. Да сбрось платок. А то как сиротка.

И она безропотно сбросила платок и так же покорно разлила по стопкам самогонку. Безропотно и покорно не потому, что боялась этого страшного и источающего силу гостя, а потому, что не хотела даже перечить ему, так он был убедителен во всем и так уверенно вел себя. Как будто хозяин домой вернулся.

– За тебя, хозяюшка, – сказал гость, – чокнемся, да?

– Ага, – покорно кивнула она.

– Только до дна.

– Ага, – повторила она.

Они чокнулись и выпили. У нее совсем закружилась голова, а гость сказал:

– А я сразу по второй, чего ждать? Тебя принуждать не буду. С морозцу-то как раз в кон пойдет. Плесни, голуба.

И она плеснула ему. И он опрокинул вторую стопку. И сказал:

– А теперь и третью налей – чтобы в полной мере ощутить радость.

Она налила, и он выпил третью. И только теперь закусил маринованными грибками – метко забросил один за другим в рот три масленка, а потом прихватил цепкой щепотью квашеную капусту из глубокой керамической миски, стряхнул сок.

– Знавал я это место прежде, – сказал он и отправил капусту в широкую воронку рта, всю вокруг покрытую смоляной бородой.

– Какое место?

Он кивнул ей: мол, сейчас отвечу, дай прожевать, голуба.

– А это самое, где твой дом стоит, – утирая тыльной стороной ладони рот от капустного сока, дал он ответ.

– И что же ты знал?

– Тут ровная степь расстилалась и колодец с живой водой был.

– Так и сейчас есть колодец, во дворе, – он всегда мертвым был, сколько я его знала.

– А был живым, говорю.

– Так селу нашему – триста лет, как ты мог видеть тут степь?

– А вот так и видел. Поживи с мое, женщина, – рассмеялся он и откинулся на спинку деревянной скамьи.

– А сколько ты живешь? Молодой вроде. Ну так, почти молодой.

– Это как считать, – усмехнулся гость. – А насчитать я такого могу, что ты и не поверишь. Так чего тебя волновать зря? – Он прищурил на хозяйку один глаз, оглядывая ее лицо, шею и открытые плечи. –