теперь ясно, что именно так его зовут — тут же нагнулся, поднял смартфон из сугроба. Стекло блестит зелёным светом, подсвечивая пальцы и рукав перчатки, снег мгновенно тает, оставляя мокрое пятно. Воронцов вертит устройство в руках, щурится, изучает, будто впервые видит такую вещь — что-то между азартом и недоверием скользит по лицу.

— Любопытно... — тихо, почти не разжимая губ, произнёс Воронцов, вертя смартфон в ладони. На стекле дрожит зелёный отсвет, бегает по его скулам, словно от чужого фонаря.

— Осторожно! — вырывается у Артёма, голос сорвался неожиданно громко, будто он вот-вот кинется вырывать прибор из рук.

Воронцов медленно поднимает глаза, пристально смотрит, взгляд у него острый, но не враждебный — живой, наблюдательный, будто сразу измеряет и Артёма, и ситуацию, и всех вокруг, кто ещё не ушёл.

— Ага, — говорит спокойно. — Значит, ваше?

— Моё, — коротко, с нажимом. И пальцы у Артёма едва заметно дрожат.

— И что это?

— Медицинский прибор, — выдыхает Артём, будто не придумал ничего лучше, хотя в голове пусто от холода и усталости. — Современный.

Милиционер только фыркает, у него на лице тень прежнего подозрения:

— Опять за своё. Современный, значит.

Антон Воронцов улыбается не до конца, чуть заметно, будто для себя, но глаза у него становятся жёстче. Голос понижен, слова сжаты, почти без эмоций, но напряжение чувствуется, как если бы по двору протянули тонкую проволоку.

— Современный, да? Понимаю. Только советую — не говорите это вслух. Здесь у нас… не любят всё новое без разрешения.

Артём морщит лоб, глаза сузились, губы побелели.

— Вы о чём?

— Потом объясню, — так же негромко, но уже чуть теплее. Антон, не меняя выражения лица, будто совершенно случайно, убирает смартфон в свой карман, медленно, плавно, словно так и должно быть. — Пусть у меня полежит. Так спокойнее будет.

— Эй, — Артём делает шаг вперёд, ощущая, как остатки сил сжимаются в кулаке. — Верните.

— Тише, — почти шёпотом, взгляд в сторону, не смотрит прямо в глаза, только бросает короткий взгляд через плечо на милиционера. — Хотите, чтобы его отобрали? Или вы думаете, этот товарищ, — кивает на милиционера, — просто так вас отпустит?

Милиционер нахмурился, уголки губ опущены, в глазах злость и неуверенность мешаются с чем-то новым — непонятным и опасным. Снег хрустит под сапогами, воздух густой, острый, пахнет железом и страхом, который пытаются не замечать.

— Что вы шепчетесь? — голос милиционера прозвучал резко, как треск льда, ещё больше подчеркивая паузу.

— Обсуждаем состояние пациента, — Антон отвечает спокойно, даже не поднимая головы, будто это обычный медосмотр в поликлинике. — Кстати, его нужно срочно перевезти в больницу.

— Да как перевезти, уже вечер, саней нет, — встревает кто-то из толпы, старик с красным лицом, нюхает рукавицу, будто спасает от мороза.

— Ничего, я сам, — Антон коротко кивает двум мужчинам, вытягивает их взглядом из толпы, будто давно знал, кого выбрать. — Помогите поднять, аккуратнее только, не трясите.

Пока они осторожно поднимают мужчину с земли, Артём остаётся чуть в стороне, кутается в остатки тепла, глядит на всё это как со стороны, ощущая, как сугроб холода всё сильнее затягивает ноги. Он смотрит на Антона, и в голове крутится вопрос — кто он вообще такой, этот уверенный незнакомец?

— Вы... правда врач? — спрашивает Артём негромко, почти боясь услышать ответ.

— А вы — правда из этого времени? — Антон отвечает с чуть заметной усмешкой, уголок рта едва дернулся, глаза при этом не улыбаются.

— Что? — Артём будто оступился внутри себя. — О чём вы вообще?

Антон склонил голову, взгляд стал чуть теплее, но в нём уже появилась тень чего-то неуловимого.

— Потом. Не здесь.

Милиционер сделал шаг ближе, сапоги скрипнули по насту, и в этом звуке чувствовалась угроза.

— Подождите, я должен знать, куда вы его везёте.

— В Мечникова, — спокойно говорит Антон, даже не моргнув. — У меня там смена. И этого, — показывает на Артёма, — тоже возьму. Разберёмся с документами, не волнуйтесь.

— А если он шпион? — выкрик из толпы, голос сиплый, срывается, будто змея в траве.

— Тогда я сам первый сообщу куда следует, — коротко обрывает Антон, взгляд его стальной, ни капли сомнения. — Но пока он спас человеку жизнь, не мешайте.

Милиционер мнётся, словно что-то обдумывает, потом бурчит, отводя взгляд:

— Ладно. Только я приду туда позже. Проверю.

Снег скрипит, мужчины осторожно несут пострадавшего прочь. Над двором ещё держится мороз, но в воздухе уже дрожит ощущение перемены — как будто эта ночь станет началом чего-то другого.

— Конечно, приходите, — кивает Антон, голос у него ровный, почти обыденный, но по глазам видно — каждое слово выверено. — Мы всегда рады контролю.

Он мягко, но уверенно берёт Артёма за локоть, уводит прочь от места событий. В этом движении нет суеты, но и нет выбора — словно здесь, на этом снегу, все уже давно решено.

— Пойдёмте. Замёрзнете так, — негромко, почти заботливо.

Артём идёт рядом, ботинки скользят по промёрзшему асфальту, внутри всё ещё дрожит: то ли от холода, то ли от того, как быстро сдвинулось всё вокруг. Мимо проплывают редкие фигуры, ветер проносит по двору обрывки чужих слов, которые сразу растворяются в темноте.

— Почему вы помогли? — вырывается у Артёма, едва слышно, словно он спрашивает не у человека, а у этой ночи.

— Потому что вы явно не отсюда, — Антон отвечает так же тихо, не сбавляя шага. — Я видел, как вы работали. Так не делают наши. Ни один врач у нас не делает искусственное дыхание ртом в рот.

Артём на миг останавливается, смотрит на Воронцова иначе — в глазах удивление, тревога.

— Значит, вы тоже врач, — не то утверждение, не то вопрос.

— Да. И не дурак, — короткая, почти тёплая усмешка, скользнула по губам Антона, но тут же исчезла. — А теперь слушайте внимательно: не доставайте этот ваш прибор при людях. Никогда. И медальон тоже не показывайте.

Артём машинально сжимает карман, будто там что-то живое, требующее защиты.

— Откуда вы знаете про медальон?

— Видел, — спокойно, без угрозы. — У вас и у того мужчины одинаковые. Это странно.

— Я сам не понимаю, — Артём опускает взгляд, будто надеется найти ответ