Толпа зашумела, змеёй сжалась вокруг, кто-то бросил снежок, попал Артёму в плечо — снег рассыпался, мокрое пятно тут же вмерзло в халат. Рядом уже не люди — а сгусток страха, злости, неизвестности, и каждый жаждет, чтобы кто-то, наконец, сорвался первым.

— В лаборатории, ага! Немецкой, наверное! — выкрикивает кто-то из глубины толпы, и голос его звучит уже не как вопрос, а как обвинение.

— Вон у него и акцент, слышите?! — вторит другой, сжимая шапку в руках, будто готовясь метнуть в Артёма снежок вместо слова.

Милиционер шагнул ближе, не отрывая взгляда, коротко сунул смартфон себе в карман шинели, будто прячет вражеский трофей.

— Всё, хватит. Пойдёшь со мной, — голос стал ниже, твёрже, не оставляя ни одной лазейки.

— Я никуда с вами не пойду, — выдохнул Артём, чувствуя, как уходит тепло из кончиков пальцев.

— Ещё одно слово — и наручники, — в голосе хлёсткий металл.

— Да нет же, вы не понимаете! Я не... — Артём пытается в последний раз объяснить, но уже заранее знает, что никто не услышит.

— Тихо, сказал! — милиционер резко хватает его за руку, железной хваткой, от которой по коже разбегается волна страха.

С фонаря, дрожащего под ветром, сыпется крупный снег, жёлтый свет будто отступает, стекает по обледенелым стенам. На другом берегу канала, в самой середине чёрного силуэта моста, застывает фигура — длинный плащ, неподвижная, как будто вырезанная из самой ночи. Артём замечает её боковым зрением, и внутри всё сжимается.

«Он опять там. Смотрит».

— Что, бегаешь глазами? — усмехается милиционер, подтягивая его за рукав. — Помощников ищешь?

— Там… человек. На мосту, — хрипло выговаривает Артём, не сводя взгляда с фигуры.

— Где? — раздражённо спрашивает милиционер, чуть ослабляя хватку.

— Вон, посмотрите, — Артём кивает подбородком в сторону моста, вся надежда — в одном взгляде.

Милиционер, поморщившись, оборачивается — на секунду снег прикрывает мост пеленой, и там уже пусто. Тёмная арка, ветер и тени — ни единой живой души.

— Нет никого, — хмуро отзывается милиционер, его голос глухо отскакивает от пустого моста, где снег уже скрывает следы.

— Я видел! — Артём на мгновение забывает про всё, кроме этой тени, которая только что была — и исчезла, будто растворилась в темноте.

— Хватит, — с нажимом бросает милиционер, сильнее сжимая его локоть. — Идём.

Он толкает Артёма вперёд, через плотную стену толпы. Люди нехотя расступаются, но кто-то не удерживается — плюёт ему под ноги, оставляя на снегу серое пятно. Взгляды цепляются к нему, будто он что-то уронил, что уже не вернуть.

— Пускай разберутся, если не шпион, вернут, — бурчит мужчина в потертом полушубке, глаза в пол.

— А если шпион — пусть на Колыму, — резко вторит другой, словно желая поставить точку в этом обсуждении.

Артём идёт, ощущая под ногами рыхлый, скользкий снег, слышит, как он с хрустом уходит под сапогами, будто город выталкивает его из себя. Горло саднит, холод режет, словно осколок льда застрял где-то внутри. Он сжимает медальон так сильно, что ногти впиваются в кожу — ещё чуть, и металл прорежет ладонь.

«Если он откроет — всё. Если они найдут — я пропал», — мысль бьёт в виски, как набат, и от неё становится ещё холоднее.

Позади разносится приглушённый шёпот.

— Гляди, гляди, он и правда не наш. Вид у него... не советский, — слова тянутся за ним, как невидимая верёвка.

Милиционер толкает его дальше, в сторону переулка, где тени становятся гуще, а свет редеет. Газовый фонарь, мигнув, гаснет где-то позади, и над Фонтанкой накатывается настоящая, густая темнота — вязкая, с шорохами, будто город взял передышку, готовясь спрятать их обоих в своих лабиринтах.

Глава 3: Сердечный приступ и реанимация

Снег валил с неестественным упорством, лепясь к лицу и одежде так, будто город накрывали толстым ватным одеялом или медленно присыпали чем-то сыпучим и сухим, как мукой из огромной дырявой небесной мешковины. Всё пространство вокруг — тротуары, будки, ржавый забор стройки, фонари — мутнело в этой снежной мути, превращаясь в что-то рыхлое, рыхлое и бесплотное, словно выцветшая плёнка старого кино.

Артём с досадой возился с милиционером — тот ухватился за его потертый рукав, глядел исподлобья, упрямо не отпускал. В этот момент, словно кто-то незримый щёлкнул переключателем, из толпы — ломаного, скомканного людского пятна под жёлтым светом — донёсся сдавленный, резкий вскрик. У ватника — мужика лет пятидесяти, с лицом будто обрубленным и губами в сизых складках — перехватило дыхание. Он схватился за грудь, плечи ушли вперёд, ноги дрогнули и он, как мешок, завалился прямо на свежий, пушистый наст.

— Эй! — раздалось в стороне, нервно и сипло. — Ему плохо!

Толпа повела себя, как амёба: одни, словно по команде, попятились, другие — наоборот, подались ближе, ощупывая взглядами тело на снегу, шарахаясь от мокрых разводов.

— Что такое? — рявкнул милиционер, обернувшись, и на секунду отпустил рукав.

— Упал, — бросили из-за плеча, чуть глуше. — Сердце, похоже.

Артём на автомате выдернулся из хватки, ощущая, как в воздухе висит едкая тревога, тянет за горло чужим холодом.

— Назад, все! — с надрывом выкрикнул он, и голос вдруг зазвучал чужим, командным — режущим пространство, будто ножом. — Быстро, отойдите!

— Ты куда лезешь? — милиционер, скрипнув зубами, снова вцепился в него сзади. — Не трогай!

— Он умирает! — наотмашь, не глядя, оттолкнул Артём его руку, будто сбрасывал липкий комок с плеча. — Я врач!

На снегу лежал человек — тяжело, неестественно вывернув руку, с посиневшими губами, хрипящий, в груди почти не шевелилось дыхание. Грудная клетка вздрагивала едва заметно, будто у старой куклы, внутри которой что-то сломалось. Артём опустился рядом, снег тут же пробрался под колени, холодно и жёстко облепив мокрую ткань.

— Дыши… давай, дыши, чёрт тебя побери… — Артём бормочет почти вполголоса, расстёгивая ледяной ворот пальто на чужой груди, пальцы цепляются за пуговицы, которые почему-то не поддаются, словно застыли вместе с этим телом. — Как тебя зовут? Эй, слышишь меня?

Лицо мужчины мертвенно-серое, щеки в мелкой, почти незаметной щетине, глаза закатились. Артём вдруг ловит отражение фонаря в мутной радужке — и будто мелькает надежда, что сейчас человек дёрнется, вдохнёт, хрипнет. Но тот только хрипит в ответ, губы