плечи слегка дрожат, будто ток проходит от затылка к локтям.

— Я просто… холодно, — выдыхает он, стараясь не смотреть ни на кого, только в щель между валенками и сугробом.

— Я сказал — из карманов, — на этот раз в голосе у милиционера появляется железо.

Артём медленно, чтобы не спугнуть, вытаскивает руки наружу. Правая ладонь разжимается — в ней медальон, поблёскивает серебряная поверхность, чуть тронутый морозом. Левая рука неловко дёргается, из кармана на секунду выглядывает тёмный уголок смартфона — странный прямоугольник в этом мире, будто вырезанный из будущего.

Милиционер замечает сразу — глаза у него мелькают остро, как у хищной птицы, почуявшей что-то необычное.

— А это что? — милиционер кивает подбородком на карман, взгляд уже цепкий, колючий.

— Это... прибор, — Артём сглатывает, ощущая, как по шее стекает ледяной пот.

— Какой ещё прибор? — голос будто стягивает петлю потуже.

— Медицинский, — выдавливает Артём, стараясь не смотреть в глаза, будто слова сами выходят изо рта.

— Покажи.

— Лучше не трогать, он... тонкий, легко сломать можно, — на секунду хочется выкинуть всё из карманов в сугроб и просто исчезнуть.

— Не юли, гражданин, — теперь в голосе сталь, будто лезвие. — Покажи.

Толпа расступается ближе, люди задыхаются в облаках пара, кто-то переступает с ноги на ногу, подрагивает.

— Да покажи ты уже, чего мямлишь! — выкрикивает кто-то из середины, голос нервный, нетерпеливый.

— А может, граната у него! — визгливо вбрасывает другой.

— Или фотоаппарат шпионский!

— Да какой фотоаппарат, — бурчит старик в овчине, — глянь, из больницы, поди, сбежал.

— А больницы нету, — резко обрывает сосед. — Всё выдумал.

Милиционер делает шаг вперёд, носком сапога вдавливая снег.

— Ещё раз говорю, достань.

Артём медлит — каждая секунда будто размазывается по воздуху, как масло по чёрствому хлебу. Потом медленно вытаскивает из кармана смартфон, держит его в руке, прикрывая ладонью экран, чтобы хотя бы на миг задержать в своей власти этот кусок чужого времени, будто подглядывающий за ними сквозь чёрное стекло.

— Это... инструмент. Я с ним работаю, — голос срывается, но он старается говорить ровно, будто это действительно банальная вещь, вроде градусника.

Милиционер не спешит, берёт смартфон в руку, крутит его, щурится. На морозе пальцы быстро краснеют, но любопытство сильнее холода.

— Хм. Никаких кнопок… Что это за чёрная стекляшка? — он приподнимает предмет к свету, смотрит на тёмный экран, будто ищет там ответ.

— Экран, — коротко отвечает Артём, не отрывая взгляда от своей вещи, ловя себя на абсурдном желании вырвать смартфон обратно.

— Какой ещё экран? — милиционер морщится, брови сдвигаются. — Это вообще что такое?

— Ну... отображает информацию, — слова вылетают как-то неуверенно, холод уже забирается под воротник, толпа поджимает со всех сторон.

— Ты меня за дурака держишь? — вдруг резко милиционер хватает его за рукав, рывок — и ткань больно впивается в кожу. — Где взял?

— Я сказал, это моё, — Артём отвечает сквозь зубы, не поддаваясь.

— Моё, моё… — тот хмыкает, брови уезжают вверх. — А откуда ты вообще вылез, «врач»?

Толпа теснится плотнее, лица становятся ближе, дыхание парит густо. Глаза горят — одни с жадным любопытством, другие с осторожностью, некоторые — просто злорадно, будто ждут зрелища, как на чужой беде. Ощущение, что воздух вокруг сгущается, становится вязким, тяжёлым, и уже не разберёшь, что холоднее — улица или взгляды.

— Может, заграничный? — доносится из толпы, голос молодой, настырный, будто человек ждал такого случая всю жизнь. — У них там всякие штуки есть.

— Заграничный шпион, сто пудов, — вторит другой, сипло, прячась за спину соседа. — Видел я в кино, у них именно такие коробочки. Сразу видно, не наш.

— Товарищ милиционер, забирайте его в отделение, пусть там разбираются, — выкрикивает женщина в пуховом платке, в её голосе дрожит злое удовольствие.

— Разберёмся, — спокойно отзывается милиционер, не выпуская Артёма из хватки. В его руке чужой смартфон — нелепый, непонятный предмет, а взгляд вдруг падает на цепочку. — И это, что за побрякушка у тебя?

Он смотрит на медальон, выхватывая его взглядом, будто чувствует, что там спрятано что-то важное.

— Это личное, — глухо бросает Артём, сжимая в кулаке. Ладонь влажная, металл тёплый, словно защищает.

— Личное потом объяснишь. Давай сюда, — голос становится жёстче, движение рукой резкое, нетерпеливое.

— Нет, — упрямо отрезает Артём, едва дышит, будто воздух стал гуще.

— Что — нет? — милиционер резко подаётся вперёд, снег трещит под сапогом.

— Не отдам, — губы дрожат, но взгляд твердеет, даже самому страшно, что он не может отпустить.

— Я сказал, давай сюда! — почти выкрикивает милиционер, рука тянется к медальону.

Артём инстинктивно отшатывается, шаг — и плечо вырывается из хватки. Снег сыпется с шинели, звук мгновенно уходит в сторону, толпа начинает гудеть, раздувается, как облако воробьёв: кто-то кричит, кто-то хохочет, а кто-то пятится назад, словно боится, что сейчас случится что-то непоправимое.

— Он сопротивляется! — чей-то голос в толпе резко, будто плетью по спине.

— Вяжи его!

— Шпион, я же говорил! — ещё кто-то поддакивает, злобно, с облегчением, будто давно ждал такого зрелища.

Милиционер рывком хватает Артёма за воротник, сугробы хрустят под ногами. Артём, сжав зубы, резко толкает его плечом, милиционер оступается, с трудом удерживается на ногах. В этот момент смартфон выскальзывает из руки, летит в снег, коротко блестит на лету и вдруг — вспышка. Ярко-зелёный свет мгновение отражается от сугроба, рассеиваясь по лицам. Люди ахают, как в цирке на огненном номере.

— Видали?! Светится! — визгливо орёт парень в ватнике, глаза вылезают из орбит. — Вот тебе и прибор!

— Что это за чертовщина?! — срывается кто-то, в голосе уже не только страх, но и злость, почти паника.

Милиционер поднимает смартфон, пальцы дрожат, смотрит на Артёма, но в глазах у него уже не столько злость, сколько осторожность, почти суеверный ужас.

— Это что, говори быстро! Что это за штука?!

— Я… я не могу объяснить. Это не... — Артём пытается собраться, но слова рассыпаются, как сахар на ладони.

— Не можешь, значит, признаёшься?! — милиционер наступает ближе, сугробы под его сапогами истираются в лёд.

— Да ни в чём я не признаюсь! Это просто… — он захлёбывается, воздух вырывается