Антон метнулся глазами от одного к другому, воздух в операционной стал плотнее, лампа дрожала над столом, как расшатанный маяк.

— Может, попробовать? Всё равно… — начал он осторожно.

— Всё равно что? — перебила его Мария Ивановна, повышая голос, чтобы перекрыть весь гул улицы за стеной. — Всё равно списать потом, да?

— Дайте мне спирт! — рявкнул Артём, на грани крика.

— У нас нет спирта, — не сдавалась она, поворачиваясь к тележке. — Есть хлорка и эфир.

— Эфир не подойдёт! Он не стерилизует!

— Ну и что теперь, на пол сесть и плакать? — бросила Мария Ивановна, руки в боки, брови домиком, как у учительницы в плохом настроении.

Артём втянул воздух через зубы, подошёл к тележке, схватил ближайшие щипцы. Сталь, покрытая ржавыми пятнами, застряла в его ладони.

— Ржавчина, мать вашу… — проговорил он, и в этом выдохе было больше усталости, чем злости.

Вся комната — инструменты, лампа, стол — стала ощущаться зыбкой, будто держится на честном слове и ледяном сквозняке.

— А ты хотел — хромированные? — Мария Ивановна усмехнулась, будто на минуту забыла про мальчика и весь этот сырой ужас операционной.

— Кипяток есть? — спросил Артём, почти не глядя на неё.

— В чайнике, — буркнула она, кивая в сторону плиты.

— Тогда кипятите! Срочно! — в голосе его прорезался тот старый, ещё не забытый ритм, когда команды означали шанс, а не просто звук.

Мария Ивановна уже набрала в грудь воздух для новой порции сарказма, но Антон остановил её взглядом и короткой, почти нежной фразой:

— Мария Ивановна, сделайте, пожалуйста. Пусть будет по его.

— Да чтоб я ещё послушалась… — бормотала она, но пошла к плите, завязывая на ходу потускневший пояс халата.

Пока она шаркала тапками, Артём быстро достал из кармана шприц — тонкий, пластиковый, непривычно блестящий среди грубого советского железа, лёгкий, будто игрушечный.

Антон замер, чуть пригнулся к столу.

— Это что?

— Раствор, — коротко бросил Артём, оглядываясь, проверяя, не слишком ли откровенно светится шприц в его руке. — Современный физраствор. Безопасно.

— Современный? — Антон понизил голос, скользнул взглядом к двери. — Вы опять это слово…

— Сейчас не время спорить, — жёстко, через зубы. — Или мы делаем всё, что можем, или мальчик погибнет.

Он ловко надел иглу, легко проверил проходимость, капля раствора блеснула на кончике.

Мария Ивановна вернулась, аккуратно поставила на край стола эмалированный таз, из которого валил пар.

— Вот, кипяти, профессор. Только не обожгись, — буркнула она, поправляя косынку.

Артём бросил инструменты в воду, в тишине послышался тихий плеск, за которым сразу потянулся сладковатый запах железа и пара.

— Спасибо. Теперь отойдите, пожалуйста.

В этот момент всё пространство вокруг стало ощущаться хрупким и зыбким, как тонкий лёд на рассвете: каждая секунда — на вес золота, каждое движение могло решить, в каком времени и для кого здесь наступит следующее утро.

— Я старшая здесь! — Мария Ивановна взорвалась, губы дрожали от возмущения. — Я вообще не обязана слушать какого-то…

— Если вы старшая, то ведите себя как медсестра, а не как уборщица! — резко бросил Артём, не отводя глаз от мальчика.

Антон поднял руки, словно разнимая спорящих, и жёстко обрубил:

— Всё, хватит. Давайте работать.

Артём, стараясь не дать рукам дрожать, взял пинцет, только что выловленный из кипятка, аккуратно обработал спину мальчика. Металлический блеск на мгновение пересёкся с его собственным отражением в окне — бледное лицо, тёмные круги под глазами.

— Тише, сейчас будет больно, — сказал он, голос стал мягким, как у другого человека, почти усыпляющим.

Мальчик всхлипнул, слабо застонал, пальцы вцепились в край простыни. За дверью послышался сдавленный шёпот матери, сквозь который прорывалось отчаяние:

— Что они делают? Ему больно?

Антон чуть приоткрыл дверь, выглянул — лицо строгое, но спокойное:

— Тихо, всё под контролем.

— Под каким контролем, Господи… — простонала женщина, и в её голосе всё затихло — и мольба, и злость, и остатки надежды.

— Сейчас, — выдохнул Артём, — всё, готово.

Он точно, без колебаний, ввёл иглу в межпозвоночное пространство, движения выверенные, привычные — так, как учат тех, кому доверяют жизни. Несколько долгих секунд — и потекла жидкость: прозрачная сначала, потом с мутным, желтоватым оттенком, густая, как топлёный воск.

— Подтверждается. Гнойный менингит, — негромко сказал он, чувствуя, как холодно становится внутри.

— Чего-чего? — Мария Ивановна нависла над столом, лицо суровое, тревожное.

— Неважно, — коротко бросил Артём, не поднимая глаз. — Антон, держите шприц. Медленно.

Антон тут же подал руку, пальцы чуть дрожали, но голос был спокоен.

— Что это?

— Антибиотик, — Артём говорил спокойно, но по губам пробегала дрожь усталости. — Просто доверьтесь. Сейчас это — единственный шанс.

Антон колебался, взгляд скользнул по лицу мальчика, по рукам Артёма, по странному, слишком новому для этой больницы шприцу. Но передал — осторожно, будто в руках была не стекляшка, а что-то живое.

— Это не опасно? — прошептал он, чуть понизив голос.

— Опасно — не сделать ничего, — коротко бросил Артём. — Просто держите, и всё.

Он ввёл препарат — спокойно, без суеты. Мальчик вздрогнул, тонкие пальцы сжались в кулак, потом дыхание стало ровнее, мягче, будто прошёл сквозняк. Артём выдохнул, откинулся на спинку стула, ощутил, как ломит спину от напряжения.

— Всё. Давление стабилизируется, — сказал он, наблюдая, как румянец понемногу возвращается на бледные щеки.

Мария Ивановна смотрела с прищуром, скрестив руки на груди, лицо у неё не смягчилось ни на секунду:

— Ты, парень, или гений, или… чёрт знает кто.

— Пусть будет первый вариант, — устало бросил Артём, даже не пытаясь улыбнуться.

Из-за двери раздался крик, сдавленный, полный боли и надежды:

— Он живой?!

Антон выглянул наружу — в коридоре, где пахло мокрым снегом и слезами, стояла мать, тряслась от плача.

— Дышит. Всё хорошо, — тихо сказал он, голос был мягкий, будто для себя.

Она расплакалась — громко, не стесняясь, задыхаясь в слезах, словно отпустило напряжение последних дней.

Мария Ивановна не сводила взгляда с Артёма, подбородок у неё вздрагивал.

— А теперь объясни, что это за стекляшка у тебя? — кивнула на шприц, в голосе то ли подозрение, то ли усталое любопытство.

— Инструмент, — сухо