— Вы кто такой? — спросила она, в голосе чувствовалась не то подозрительность, не то просто измождение.

— Врач, — коротко ответил Артём, и почему-то захотелось добавить: «В прошлой жизни». — Где здесь термометр?

— Там, на столе, — медсестра кивнула в угол, не выпуская ручку из пальцев. — Только аккуратно, а то сломаете, новых не дадут.

Он подошёл, взял старый, побитый временем ртутный градусник, встряхнул его — стекло тонко звякнуло в ладони, ртуть лениво сползла вниз. Потом наклонился к мальчику — тот сидел, втянув голову в плечи, губы синие, под глазами — тёмные круги, кожа как пергамент.

— Сколько держится температура? — спросил Артём у женщины.

— Третий день... — прошептала она, почти не отрываясь от сына. — А вчера уже начал бредить. Я думала, простыл, а теперь… не знаю…

Артём провёл пальцами по шее мальчика, почувствовал под кожей твёрдость, мышцы напряжённые, как стальная проволока. Лёгкое, едва заметное дрожание пробежало по его руке.

— Голова болит? — спросил он мягко.

Мальчик еле заметно кивнул, глаза затуманились.

— Шея болит, когда наклоняешь? — Артём чуть склонил голову в сторону, показывая жестом.

Мальчик снова кивнул, скривился, морщинки страдания прорезали лоб, губы сжались. Взгляд его стал блуждающим, испуганным. В комнате повисла тишина, только из коридора доносился далёкий, вязкий кашель, и шорохи бинтов.

— У него менингит, — тихо бросил Артём, слова резанули воздух, будто кусок стекла по старому столу. — Срочно нужна госпитализация, сейчас же.

— Менин… что? — переспросила медсестра, глаза сузились, голос стал ледяным. — Простудился он просто, у нас таких полгорода.

— Это не простуда! — срывается Артём, не выдерживая — слишком явно смерть стояла рядом, тут, в этом тесном, пропахшем бинтами помещении. — У него воспаление мозговых оболочек! Понимаете? Это смертельно — без антибиотиков погибнет!

— Анти… чего? — женщина в платке удивлённо подняла бровь, лицо её стало испуганным, но больше — растерянным.

— Пенициллина, — вырывается у Артёма автоматически, почти как молитва, и в ту же секунду он понимает, что сказал что-то лишнее. Слова повисают в воздухе, как сигнальная ракета.

Антон резко оборачивается, в глазах вспыхивает тревога:

— Что вы сказали?

— Ничего, — Артём отмахнулся, пытаясь заглушить собственную оплошность. — Я потом объясню.

Медсестра встаёт, щурится, вытирает руки о халат, голос становится твёрже.

— Вы, молодой человек, потише, — в её тоне появляется нечто знакомое, глухая угроза, привычная в этих стенах. — Тут свои порядки. Не хватало ещё, чтобы пациенты вам верили больше, чем нам.

Ребёнок застонал, слабое, тягучее дыхание сдавлено и прерывисто. Артём не выдержал — нащупал в кармане шприц, холодный металл кольнул пальцы, и в эту секунду время будто застыло. В приёмном покое стало ещё тише: где-то за стенкой кашляли, а здесь, в кругу тусклого света, начиналась своя битва — за жизнь, за доверие, за право делать хоть что-то вопреки местным порядкам.

— Что это у вас? — Антон напрягся, взгляд стал цепким, изучающим.

— Препарат, — Артём сжал пальцы вокруг шприца, будто защищая что-то очень хрупкое. — Современный антибиотик. Он может спасти мальчика.

— Покажите, — тихо, но настойчиво сказал Антон, делая шаг ближе.

Артём чуть отступил в полутень, пряча шприц за ладонью. — Не здесь, — коротко бросил он, скользя взглядом по углам.

В этот момент в углу комнаты что-то щёлкнуло — негромко, но резонировало в глухой тишине, как выстрел. Кто-то, почти сливаясь со стеной, закрыл блокнот — человек в сером костюме, незаметный, с бледным лицом и холодными глазами. Он стоял, не двигаясь, тень от его плеча вытягивалась до самой двери, и было неясно, смотрит ли он только на Артёма, или на всех сразу.

— Кто это? — шёпотом спросил Артём, почти не шевеля губами.

— Из горздрава, наверное, — так же тихо ответил Антон, но в интонации проскользнула нотка тревоги. — Или не только из него.

— Он за мной?

— Пока просто смотрит.

В эту минуту женщина с обветренным лицом судорожно схватила Артёма за рукав, пальцы у неё были тонкие, холодные, как у призрака:

— Вы же врач, помогите! Он умирает!

— Тише, — оборвал её Антон, глядя поверх очков на человека в тени. — Слышите? Тише!

— Да как же тише, он же ребёнок! — вскрикнула женщина, слёзы снова выступили у неё на глазах.

Артём бросил взгляд на мальчика: дыхание — хриплое, поверхностное, лоб блестит от жара, губы уже фиолетовые. Потом — на шприц в своей ладони: прозрачная жидкость подрагивала в стёклышке, как жидкое стекло, будто внутри этого маленького цилиндра вся его жизнь сейчас собрана в точку.

Вокруг сгустилась напряжённая, глухая тишина, наполненная чужими взглядами, шёпотом бинтов и тяжёлым воздухом приёмного покоя, где каждое действие могло стать роковым.

«Если я сейчас сделаю инъекцию — он выживет. Но этот тип в углу… он всё видит. Что потом?».

Антон приблизился вплотную, дыхание обжигало ухо:

— Уберите это. Немедленно. Вас за одну такую иглу расстреляют, даже не разбираясь.

— Но он умрёт! — отчаянно, шепотом, чтобы никто не услышал.

— У нас тут каждый день кто-то умирает, — Антон смотрел в сторону, будто видел за этими стенами целый город боли, к которой давно привык. — И мы — живём. Вы хотите остаться живым? Уберите.

Пальцы Артёма сжали шприц до побелевших костяшек. Всё внутри протестовало, но тело, как в полусне, подчинилось — он медленно спрятал шприц в карман, будто укрывал не лекарство, а последнее свидетельство своей вины.

— Ладно, — выдавил он из себя, ощущая горечь на языке. — Но если мальчик не доживёт до утра…

— Тогда вы сможете обвинить весь Советский Союз, — тихо сказал Антон, опуская глаза. — Только вряд ли вас к тому времени выпустят из этого здания.

Он обернулся к медсестре, голос вернулся к привычной рабочей интонации:

— Запиши ребёнка в список срочных. Я сам посмотрю после обхода.

— Уже поздно, — буркнула медсестра, но, ни на кого не глядя, вывела в журнале новые строки, чернила впитались в бумагу, словно кровь в бинт.

Артём, ощущая, как дрожат руки, опустился на край узкой лавки у стены. В голове гудело, перед глазами плясали пятна, как от резкой вспышки. Хотелось выйти на воздух, вдохнуть холод, сбросить с себя эту липкую безысходность. Он поднял взгляд — среди старых, пожелтевших таблиц и