перебирала инструменты, Антон следил за пульсом мальчика, штатский записывал что-то у себя в блокноте. За окном ветер поднимал тучу снега, ночь сгущалась.

И было чувство — что за этими стенами, в другой реальности, тоже кто-то смотрит в окно, пытаясь разглядеть, чем всё закончится. Но здесь и сейчас — всё только начиналось.

Глава 7: Допрос в отделе кадров

Лампочка под потолком хрипела и потрескивала, будто ей снился какой-то свой, электрический сон, и она вот-вот выскочит из патрона, разбрызгав желтый свет на облупленный потолок. Воздух в кабинете был густой, как вчерашний чай, — тянуло тяжелым, въедливым запахом чернил, перемешанных с дымом, будто кто-то пытался списать свою биографию прямо в затяжке.

Елизавета Павловна сидела за столом, выпрямившись до судороги, стиснув тонкие губы, будто они были запертым сейфом. В пальцах у неё неловко крутилась папироса — она щелкала пеплом, словно нервным тикающим маятником.

— Так, значит, документов нет? — прищурилась она, её голос прошёлся по комнате, как ледяная капля по коже. Дым скользнул изо рта тонкой струйкой, потянулся в сторону Артёма — не то чтобы угрожающе, скорее как невидимый вопросительный знак.

— Ни паспорта, ни партбилета, ни трудовой? — голос стал суше, чуть тише, будто сама кабинка за её спиной прислушивалась.

— Потерял, — выдохнул Артём, слова цеплялись друг за друга, он смотрел куда-то себе под ноги, стараясь не ловить чужого взгляда. — Пожар… на вокзале. Всё сгорело.

Пальцы непроизвольно шарили в кармане, он снова нащупал медальон — холодный, с едва заметной царапиной на ободке. Кожа в том месте уже давно привыкла к металлической шероховатости.

— Пожар, — передразнила она с усталой усмешкой, будто сожжённые бумаги были не личной трагедией, а частью описи имущества. — Как удобно. У нас тут каждый второй — из пожара или с фронта. Или, если верить третьим, — мыши съели все документы.

Архивный шкаф за её спиной протяжно скрипнул, когда она потянулась за папкой — звук этот показался Артёму далеким, как шорох чьих-то шагов по ночному коридору. Свет в кабинете вспыхнул чуть ярче, но тут же потух до прежней мутной желтизны.

— Имя, фамилия, отчество? — не отрывая взгляда от бумаг, спросила она, листая страницы медленными, нарочито равнодушными движениями.

— Серов Артём Николаевич.

Пальцы Артёма чуть сильнее сжали медальон, как будто только в этом куске металла осталось что-то настоящее, не выгоревшее в том вокзальном пекле.

— Год рождения?

— Девятьсот пятый.

Она кивнула, не поднимая головы, будто услышала что-то само собой разумеющееся, или, может быть, просто не хотела встречаться взглядом.

Лампочка, будто фоновый нервный тик, продолжала потрескивать, впрыскивая в мутный воздух кабинета еще больше желтоватого беспокойства. Дым от папиросы стелился между столом и потолком, поднимаясь ленивыми кольцами, как воспоминания, которые не спешат растворяться. Запах чернил стал гуще, настырней, будто кто-то где-то открыл невидимую чернильницу и забыл закрыть.

— Из какой вы семьи, Серов Артём Николаевич? — спросила она наотмашь, сухо, даже не глядя в его сторону. Лист бумаги между её пальцами прошуршал, словно кто-то перелистывал чужую жизнь, выискивая место для пометки.

— Из… из Казани, — выдавил он, почувствовав, как горло сжимается, словно невидимая рука душит каждое слово ещё на вдохе. — Отец… врач был.

— Врач, — протянула она, высекая в голосе осторожную усмешку, и впервые за всё время подняла глаза, сверля его взглядом, в котором отражался не только свет лампы, но и что-то неясно-холодное. — У нас тут тоже один был, врач. Из Казани. В двадцать восьмом работал. Фамилию не помните?

Мир в этот момент как будто чуть сжался — стены подались ближе, лампа мигнула тревожно, звук скрипа старого шкафа стал отчетливей. Артём замер, в груди пусто, как после слишком холодного воздуха.

— Нет… давно это было, — слова упали на пол тяжёлым грузом.

— А я вот помню, — её пальцы вынули из папки пожелтевший лист. На нем блёклая надпись — «А.С.». Она поднесла лист к свету, уголком губ качнула в сторону Артёма. — Вот, гляньте. Почерк тот же, что и сейчас у вас в объяснительной. Забавно, правда?

Внутри у него похолодело. На секунду показалось, что всё пространство вокруг стало прозрачным, слишком хрупким, будто реальность — это только слой дыма и шелест бумаги.

— Совпадение, — тихо выдохнул он, глядя в сторону, — мало ли А.С. по стране.

— Мало ли, — её улыбка была тонкой, колкой, в ней не было ни грамма тепла. — А вот у нас в отделе такие совпадения любят проверять.

В этот момент у двери неловко кашлянул Воронцов, будто напоминая о своём существовании.

— Елизавета Павловна, — осторожно вступил он, голос его проскребся по комнате почти шёпотом. — Я же говорил, человек толковый. Он ребёнка спас вчера, в приёмной. У мальчишки дыхание остановилось — он его вытянул. Разве это не важнее каких-то… бумажек?

— Бумажки, Антон Сергеевич, — отрезала она резко, даже не обернувшись, — это основа порядка. Без бумажек — анархия.

Её взгляд снова вернулся к Артёму, внимательный, изучающий, будто она собиралась дочитать в нём то, что не удалось найти в пожелтевших документах.

Лампочка всё так же трещала, будто набирая в себе злость, — и этот скрип вплетался в паузы между словами, делая воздух в кабинете ещё суше. Дым давно осел на абажуре и смешался с запахом чернил, но теперь в комнате будто пахло и чем-то ещё: ожиданием, опаской, тем, что не назовёшь вслух.

— Так, значит, вы из Казани. Документы сгорели. Родных нет. Понимаю. А кто подтвердить может? — голос Елизаветы Павловны был ровный, выверенный, почти равнодушный, но взгляд жёг, будто отравленный лёд.

— Никого не осталось, — Артём слышал собственный голос как через вату. Горло сдавило, будто он глотнул дым вместе со словами.

— Как удобно, — проговорила она, не отводя взгляда, в котором не было ни капли сомнения, только усталое презрение. — И всё же вы устроились у нас, в больницу имени Мечникова, без бумаг, без рекомендаций. Чудеса да и только.

— Меня взяли по нужде, — выдохнул он. — Людей не хватает.

Она медленно придавила папиросу в пепельнице, наблюдая, как остывает пепел, будто в этом движении было что-то личное.

— Может, и взяли, — сказала она, делая ударение на каждом слове, — но мне тут донесли… странные слухи. Про вас.

— Про