1881 г., так что к моменту возникновения Движения 4 мая ему было почти сорок — возраст, когда, по словам Конфуция, «недоумения разъясняются», а юношеский идеализм уходит в прошлое. Будущий писатель получил медицинское образование и, даже обратившись к литературе, на протяжении всей жизни сохранял манеру искушенного и ироничного, но гуманного врача, сидящего у постели больного. Однако, пройдя через множество разочарований, причиненных эпохой, и став из-за этого пессимистом, он был не из тех, кто позволяет надежде безоглядно увлечь себя. Пережив последние годы империи в японской эмиграции, он, подобно многим радикалам (о Цю Цзинь и Хэ Чжэнь см. в главе 17), вернулся в республику, где создал целый ряд блестящих эссе и коротких рассказов, в которых с редкой проницательностью диагностировал болезни страны. В Китае 1920-х гг., после унижения Версальского договора, к его голосу прислушивались все.

Лу Синь был против «великой традиции», которая, как ему казалось, полностью исчерпала себя и теперь нависала мертвящим бременем над жизнями людей. Он изображал ее царство в виде людоедской цивилизации, «пожирающей собственных детей», — ужасная метафора, бросающая густую тень на всю китайскую историю. «Республика не оправдала наших надежд, — писал он, — нас обманули; раньше мы были рабами, а теперь нами управляют рабы. Нам нужно обновить сам дух Китая». По его мнению, без проведения самых решительных реформ Китай ожидала трагедия.

Лу Синь скончался от туберкулеза в 1936 г., но мы вполне можем задаться вопросом, что бы он сказал по поводу «большого скачка», «великого голода» или «культурной революции». К тому времени ему было бы за восемьдесят, но, как заметил сам Мао Цзэдун, если бы он дожил до коммунистической эпохи, то «либо замолчал бы, либо оказался бы за решеткой».

Его самое известное произведение, «Подлинная история А-Кью», рассказывает о горькой жизни простого китайца, события которой разворачиваются во время крушения империи. Этот крестьянин, остающийся в плену у системы даже после упразднения имперских порядков, не может освободиться ни от прежних оков, ни от своей злосчастной судьбы, которая похожа на судьбы бесчисленных китайских бедняков, пытающихся найти место в современном мире. «Надежда подобна сельской дороге, — писал Лу Синь. — Сначала пути нет, но если в том же направлении пойдет достаточное количество людей, то он появится». Но какой именно путь выберет Китай?

Шанхай: столица мира

В 1920–30-х гг. Китай был страной невероятных крайностей и предельно неравномерного развития. Где-то в сельской глубинке крестьяне, оснащенные лишь средневековыми орудиями труда, по-прежнему трудились босиком, над ними довлели голод и наводнения, а своих детей им нередко приходилось продавать в рабство. Но если в провинциях милитаристы и их частные армии творили произвол, убивая людей из прихоти, то в договорных городах, подобных Шанхаю, в самом разгаре был «век джаза». Несмотря на все срывы и неудачи, демонстрируемые китайской политикой, 1920-е гг. для некоторых стали весьма динамичным временем. В Шанхае, экономика которого развивалась необычайно бурно, великолепная архитектура набережной Вайтань не уступала ливерпульским или манчестерским образцам. Это был культивируемый европейцами колониальный город, где делались деньги, а автосалоны, ипподромы, кинотеатры привлекали все больше представителей вестернизированного среднего класса. Некий молодой британец, приехавший сюда из Ланкашира после Первой мировой войны, чтобы устроиться в местную полицию, поскольку дома работать было негде, пророчески констатировал: «Это лучший город из всех, мною увиденных! Это самое космополитичное место на земле. Пройдет время, и он на сто лет опередит любой город Англии»‹‹6››.

Но вестернизация затрагивала не только материальную сторону жизни; речь шла о том, чтобы Китай научился быть современным во всем. Журналы и газеты учили новое денежное поколение, каким ему надлежит быть в одежде, жестах, манере говорить. Китайцам предстояло бросить старые привычки и стать современными людьми, в том числе и внешне. В 1920-х гг. реклама в шанхайских журналах мод и витрины в шанхайских универмагах противопоставляли друг другу образы человека традиционного и человека современного. Создавались специальные пособия, объяснявшие, как себя вести, какую прическу носить, какой костюм и по какому случаю надеть. На рисунках представлялись не коленопреклонения, когда один человек падает ниц перед другим человеком, и не конфуцианское приветствие, когда одна рука обхватывает другую, а европейское и американское рукопожатие — жест, предполагавший близость с незнакомцем и потому абсолютно не вписывавшийся в традиционную культуру.

Среди величественных строений шанхайской набережной Вайтань выделялось здание Гонконгской и Шанхайской банковской корпорации (The Hongkong and Shanghai Banking Corporation — HSBC). Сегодня HSBC — один из богатейших банков планеты, но основан он был именно здесь, в Китае: это сделал один британский предприниматель в самом конце тайпинской войны. Когда в 1923 г. банк открывал новую штаб-квартиру, она была одной из самых больших в мире. На фресках в фойе представлены Шанхай, Париж, Лондон и Нью-Йорк, а сопровождающая их надпись гласит: «Среди четырех морей все люди равны». Разумеется, в 1920-х гг. и в Шанхае, и в Китае дело обстояло не так. Несмотря на всю преобразующую силу европейских идей и инноваций, договорные порты превратились в ареал глубоко укорененного расизма, носителями которого выступали колониальные державы: англичане, американцы, французы, немцы и японцы, которые за предыдущие семьдесят лет успели отхватить для себя куски китайской территории. Поэтому неудивительно, что именно здесь, в Шанхае — городе, наиболее открытом для современных идей, — национальное чувство ярко вспыхнуло среди тех людей, кто считал, что социальные проблемы Китая сможет разрешить только социальная революция. Причем одна их группа, в отличие от прочих, нерушимо верила в то, что история на ее стороне.

Основание Коммунистической партии Китая, 1921 г.

Среди многих западных идей, проникавших в Китай, был и марксизм. Падение Российской империи и Октябрьская революция, произошедшие в 1917 г., взбудоражили мир. К концу Первой мировой войны коммунистические идеи распространились по всей планете, задав модель для освобождения колонизированных обществ, на каком бы континенте те ни находились. В оккупированной англичанами Индии, например, следствие по делу о большевистском заговоре в Канпуре утверждало, что обвиняемые собирались «лишить короля Георга его империи посредством насильственной революции». В начале республиканского периода‹‹7›› в Китае антиколониальные и антиимпериалистические настроения также были очень распространенными. В июле 1921 г. в Шанхае была основана Коммунистическая партия Китая (КПК)‹‹8››; ее первый съезд состоялся в небольшом доме, который до сих пор стоит на rue Wantz, раньше проходившей по французской части города. На мероприятии присутствовали всего 57 делегатов, включая Мао Цзэдуна — начитанного крестьянского сына, чья ненасытная любовь к книгам привела его из Хунани в столицу, где он устроился помощником